XVI. Последний пир
Прах несчастной Зои был предан земле по христианскому обряду. На этом настоял Всеслав. Зоя еще при жизни взяла с него клятву, что если она только умрет в Киеве, то он похоронит ее по обрядам, предписываемым христианством.
Славяне того времени, как северного, так и южного союза, хотя и были язычниками, но ко всем другим религиям относились довольно хладнокровно. Сами они в массах не меняли своей веры в Перуна, в Дажбога, веселого Леля, но, если кто-либо из них уходил в христианство, не наживал себе этим беспощадных врагов между своими. Он мог оставаться в родимых местах, и никто бы не подумал причинить ему там зло за перемену веры отцов.
Фанатиками веры славяне никогда не были.
К тому же, в это время в славянских землях начинало мало-по-малу распространяться христианство, проникая, главным образом, с побережий черного моря, где были цветущие греческие колонии.
Таким образом, первые зачатки христианства были получены нашими предками именно от православной Византии, свято хранившей предания апостольские, а не от отложившегося от нее католического Рима, не обращавшего в то время никакого внимания на богатую и густонаселенную страну.
Будущее показало, что исполнилось пророчество Первозванного апостола: свет христианства, истинный свет, такой, какой был завещан миру его Божественным Искупителем, засиял в землях славянских…
О других посещенных им странах Первозванный апостол ничего подобного не говорил.
В Киеве же во времена Аскольда и Дира были уже христиане. Поэтому неудивительно, если, на просьбу Всеслава предать тело несчастной Зои по обрядам ее веры, убитый горем Аскольд приказал позвать к трупу христианского «жреца».
Зоя была похоронена, как христианка.
Лишь только могильный курган возвысился над ее прахом, звуки рогов возвестили, что князья желают говорить со своей дружиной и киевским народом.
Собрался этот народ и не узнал своего любимого князя.
Так постарел, осунулся и сгорбился за это время красавец Аскольд.
– Народ киевский и храбрая дружина моя. Уходим мы в поход дальний и опасный. Знаю и теперь уже я, что не вернутся многие. Но пусть не плачут о них матери и жены. Смерть храбреца – счастье. Пусть утешаются и дети. Они будут сиротами, но, если приведет мне судьба вернуться в Киев, всех их приму я к себе; если я не вернусь, то это сделает брат мой Дир, а не вернемся мы оба, то должен принять к себе сирот тот, кто заменит нас собой.
– Зачем говоришь так, батюшка князь? – раздались кругом восклицания. – Как это можно, чтобы ты не вернулся?!
– Зачем сердце наше понапрасну смущает только такими речами?..
– Не ходи тогда уж лучше, оставайся с нами в Киеве!
– Нет, все готово для похода, и мы пойдем! Горе тебе, Византия! – вдруг раздражился Аскольд, – никакая земная сила не спасет тебя от этой грозы… Только ты, киевский народ, поклянись нам, что останешься нам верен во– веке веков!
– Клянемся! Во веко веков, пока Киев стоит, будем тебе верными! – кричал народ.
– Как мы забыть тебя можем, благодетеля нашего? Ведь, ты от козар нас избавил!
– Только оставь нам за себя кого-нибудь.
– Для этого я и созвал вас. За меня, пока мы будем в походе, пусть здесь останется Всеслав! Он будет править вами нашим именем, он будет творить над вами суд и милость.
– Князь, князь! Я не останусь здесь, я иду с тобой! – раздался голос Всеслава.
– Молчать! – вдруг, засверкав глазами, загремел на своего любимца Аскольд. – Я – князь, я приказываю, и ты ослушаться моей воли не посмеешь!..
Впервые видел таким князя Всеслав. Он невольно смутился и только мог пробормотать в свое оправдание:
– У меня дети там…
– Я приведу их тебе… Изока я знаю, а где он – там и сестра… Если им суждено остаться в живых, они будут возвращены тебе, – несколько смягчился Аскольд, – ты же нужен народу. Кто сумеет лучше тебя управиться с ним, оказать ему правду? Ты знаешь народ, знаешь и мои мысли, твое место здесь…
– Я повинуюсь твоей воле, князь… Пусть будет так, как ты желаешь, – опуская низко голову, отвечал на эти слова Всеслав.
– Благодарю, я этого ожидал от тебя… А теперь народ киевский, иди к моим хоромам и пируй в последний раз. Знает разве кто-либо из вас, Будет ли он пировать еще за моим столом или нет?
Громкими приветствиями отвечали на это киевляне. Разом хлынула вся толпа к приготовленным в обилии яствам и питиям. Начался в палатах шумный пир, но первое место за ним занимал один только Дир. Аскольда не было.
Один с своей тоской, с своим горем, заперся князь в своей горнице. Не до шумного пира ему было, не то у него лежало на сердце. Мерещился ему милый образ. Казалось ему, что его Зоя, как бы окутанная какой-то дымкой тумана, стоит перед ним, протягивая к нему свои руки, и в ушах его так и звенел ее молящий голос:
«Милый, отомсти за меня!..»
