XXXII. Среди друзей
Ермолин крепким сном спал у себя после обеда, как вдруг услышал шум и топот в сенях и, не успев очнуться, очутился в чьих‑то объятьях.
– Пусти! Кто это? Оставь! – заговорил он отбиваясь.
– Узнай! Узнай! – со смехом говорил кто‑то.
Ермолин вывернулся из объятий, взглянул на гостя и радостно закричал:
– Брыков! Семен!
– Я! Я! Живой и не покойник, и притом майор в отставке! Вот!
– Что ты? Как? Видел государя?
– Постой! Вот разденусь и все тебе по порядку расскажу!
– Федор! – закричал на всю квартиру Ермолин. – Самовар и закуску!
На Брыкова сразу пахнуло родным, московским. Раздевшись, накинув на себя хозяйский халат и закурив трубку, он сидел у топившейся печки, против Ермолина. На столе кипел пузатый самовар, стояли бутылки, разная снедь, и вся атмосфера комнаты была проникнута каким‑то особым московским благодушием.
– Ну, ну, рассказывай! – торопил Ермолин приятеля. – Все с самого начала!
Семен Павлович начал свою повесть с первого дня приезда. Ермолин слушал его, почти переживая все его ощущения. При рассказе о Башилове он смеялся и повторял: «Вот бестия!», а при сообщении о Виоле растрогался.
– Сюда бы ее, к нам! – сказал он. – Мы ее здесь на руках носили бы!
Наконец Брыков кончил и проговорил:
– Вот и все! И я снова тут! Завтра по начальству пойду! Ну, а здесь что? Маша что?
Ермолин вздохнул и махнул рукой.
– И не спрашивай! Я недели две оттуда вестей не имею, судя по всему, хорошего мало. Мучают ее вовсю. Я писал ей, что, ежели беда, пусть или бежит, или за мной шлет, да вот не пишет. А только тошно ей. Дворню твою так‑то лупят… держись только! Оброк на всех твой братец увеличил, лютует!
– Ну, я его укрощу, – глухо сказал Семен Павлович.
– Не грех! Опять объявлялся ко мне какой‑то негодяй Воронов, – сказал Ермолин, – вида самого гнусного. Говорит, служил сперва по сиротскому суду, а ныне в полиции. На дочери пристава женился.
– Ну?
– Так говорил, что Дмитрий уговаривал его на тебя донос писать, а он будто бы уклонился. Просил не забыть этой услуги в случае чего. Так и сказал!
– А ты что?
– Что? Велел ему рюмку водки подать и рубль дал. Взял он и ушел.
– Я завтра же от правлюсь в свой полк и в палату, а там и в Брыково!
– И я с тобою!
– Отлично! Я еще хочу исправника позвать.
– Вот‑то сюрприз ему! Ха – ха – ха!
Брыков невольно улыбнулся.
Была уже глубокая полночь, когда они разошлись по, своим постелям.
– Сидор! – крикнул утром Брыков. На его крик вошел слуга Ермолина.
– Сидора Карпыча нетути! – сказал он.
– Где он?
– Ушли к Иверской молебен служить. Коли что услужить, я могу – с!
– Ну, услужай! Давай мыться!
Брыков в полчаса оделся и вышел на улицу. Из дома он прямо направился в казармы. Его сердце невольно забилось, когда он увидел давно знакомые унылые постройки.
– Брыков! Семен Брыков! – пронеслось по казармам, и Семен Павлович не дошел еще до офицерской комнаты, как был окружен прежними своими сослуживцами.
Все старались скорее обнять его, пожать ему руку, сказать ласковое слово. Брыков был растроган.
– Господа! Голубчики! – говорил он и наконец радостно крикнул: – Братцы, приходите сегодня вечером к Ермолину на жженку!
Все ответили радостным согласием.
Семен Павлович из казарм направился к шефу полка.
– А, голубчик! – радостно приветствовал его толстый Авдеев. – Рад, рад! Мне Ермолин рассказывал! Ну, ты теперь братца своего допеки. Покажи ему!
– Ну его! – махнул рукой Брыков.
– Расскажи же мне, как с царем говорил!
Брыков чуть не в десятый раз передал о свидании с императором.
Авдеев пыхтел и качал головой, потом широко перекрестился.
– Милостив и справедлив! А меня ты прости! – сказал он. – Не мог я ничего сделать. Знаешь, закон!
Семен Павлович дружески распростился с бывшим начальством и поехал в палату. Там его приняли с полным радушием и, чувствуя, что от него кое‑что перепадет в карманы, выразили полную готовность служить ему.
– Я с вами тотчас же и поеду! – сказал заседатель. – Там сейчас и следствие нарядим. Надо будет вашего исправника прихватить!
– Я это сделаю! – сказал Брыков и радостный вернулся домой.
Вечером комнаты Ермолина наполнились шумной толпой офицеров.
Кутеж был в полном разгаре, когда вдруг слуга Ермолина вызвал барина в другую комнату, а тот через минуту позвал к себе Брыкова.
– Чего? – спросил Семен Павлович.
– Какая‑то беда! – торопливо ответил Ермолин. – Павлушка из Брыкова письмо привез!
– От Маши? Читай! Скорее! – крикнул Брыков, у которого выскочил из головы весь хмель.
Ермолин разорвал конверт, вынул обрывок бумажки, исписанный карандашом, видимо, второпях, и, волнуясь, прочел вполголоса:
«Яков Платонович! Если можете спасти, спасайте! Завтра меня везут в церковь!»
Брыков схватился за голову.
– О, я несчастный! Ехал, спасся и для чего?
– Чтобы обвенчаться с Машей, – перебил его Ермолин. – Не унывай! В Брыково мы еще два раза поспеть можем! Позови Павла! – приказал он слуге.
Федор вышел и вернулся со старым казачком Брыкова.
– Барин! – радостно воскликнул Павел и упал Семену Павловичу в ноги.
– Здравствуй, здравствуй! Встань! – приказал Брыков. – Говори, что с барышней?
Павел встал и, махнув рукой, ответил:
– Замучили они ее, батюшка барин. Пилят, пилят… Особливо их батюшка. Митрий Власьич наседает, а тот шпыняет, ну, и сдались! Завтра свадьба. Гостей назвали…
– Ты на чем?
– Верхом!
– Яша, готовь лошадей! – взмолился Брыков.
– Да погоди! Что мы, как лешаки, приедем? – возразил Ермолин. – Подождем еще часа три и в самую пору там будем. Я свою тройку заложу, а ты, Павел, возвращайся сейчас да на станции заготовь подставу!
