XXIII. Отчаяние
Брыков вернулся домой сам не свой: бледный, растрепанный, грязный, едва держась на ногах от усталости и горя.
– Батюшка барин, что случилось? – тревожно спросил его Сидор, торопливо принимая от него шинель и шляпу.
– Оставь! – откликнулся Семен Павлович и прошел в свою комнату.
Старый Сидор присел к столу, зажал голову в руки и горько заплакал. Горничная Даша бросилась к Виоле, которая лежала еще в постели, и зашептала:
– Ой, барыня! С нашим гостем злоключилось что‑то. Пришел такой скучный – скучный да грязный, что и узнать нельзя!..
Виола тотчас соскочила с кровати, накинула на себя капот и вбежала к Брыкову. Он лежал ничком на своей постели: его обутые ноги были до колен покрыты грязью.
– Семен Павлович, голубчик, что с тобой? – воскликнула Виола, кидаясь к нему. – Что с тобой?
– Оставь! – отмахнулся Брыков,
– Что случилось‑то? Государя видел? А?
– Все пропало! – глухо ответил Семен Павлович.
– Как? Расскажи все по порядку! Ох, Господи! – снова воскликнула Виола: – Да можно ли так убиваться! Ведь ты жив и никто тебя не сделает мертвым!
– А вот сделали, и теперь я вновь мертвец! Я поехал в Павловск… – И Брыков рассказал все, что с ним произошло. – Не знаю, как я добрел до станции под дождем, по колена в грязи, не разбирая дороги, – окончил он.
У Виолы на глазах стояли слезы.
– Пойди снова к Грузинову! – сказала она.
– Пойду! Но что толку? Государь очень прогневался, и я удивлен, как меня не арестовали!
– Ах ты, бедный, бедный! – тихо сказала Виола.
Этого сожаления простой прелестницы Брыков не мог выдержать: он уткнулся в подушку и горько зарыдал. Виола выбежала из его комнаты и тоже расплакалась.
Брыков успокоился мало – помалу и заснул. Ему приснился странный сон. Будто лежит он в постели без сна. В комнате темно и кругом тихо, и вдруг в углу затеплился свет, разлился, засиял, и среди серебристого сияния появилась Маша, бледная, взволнованная. Она подошла к нему, торопливо взяла его за руку и потянула с постели. Он встал и пошел следом за ней. Они идут по улицам. Кругом темно, безмолвно и глухо, только воет ветер да плещется о набережную Фонтанка. Они идут без остановки мимо домиков, мимо огородов, через Екатерининский канал, к Мойке, и вдруг Маша торопливо толкает его за выступ забора и исчезает. Он изумленно оглядывается. Кругом темно и безмолвно. Но вот луна медленно выплыла из‑за туч и осветила пустынную улицу. По ней идет какой‑то человек в шляпе с плюмажем. Вдруг на него нападают двое, он кричит, отбивается. Что‑то толкнуло Брыкова, и он, мгновенно выскочив из засады, бросается на помощь. Разбойники убегают. Господин что‑то говорит ему, жмет руки, целует…
Брыков проснулся. В комнате стоял полумрак. Семен Павлович подумал о сне и невольно усмехнулся. Какие удивительные, неподходящие к делу вещи снятся иной раз! Что может значить такой сон? Чепуха!
– Сидор! – закричал он, вставая с постели.
Старик тотчас явился, и его лицо выражало беспредельную преданность: в огонь и воду.
– Проснулся, батюшка? – заговорил он, кланяясь барину. – Отдохнул? Ну, и слава Тебе, Господи! Покушать хочется?
– Да, Сидор! Есть, пить. А где хозяйка?
– Приехали за ней подруженьки ее и офицеры с ними и укатили. Надо полагать, на всю ноченьку.
– Ну, и один поем! Давай!
Сидор поспешно бросился исполнять приказание.
Брыков, отдохнув и выспавшись, чувствовал волчий голод здорового, сильного человека и ел с жадность и похлебку, и горячие котлеты, после чего напился кофе и закурил трубку. В его голове снова возникал план борьбы. Ведь люди – не звери и не безумцы. Ведь все происходящее с ним – нелепый сон, кошмар, козни злых людей, и ему надо только объяснить государю дело. Не удалось раз, удастся в другой! Сегодня он напишет письма: Маше с уверениями в любви, с просьбой надеяться, ждать и не падать духом; Ермолину – с просьбой о деньгах и со справками о своем братце. Завтра он снова пойдет к Грузинову, к Кутайсову и снова напишет прошение и станет ждать государя.
– Сидор! – закричал он. – Неси огонь и чернила!
Он уже приготовился писать письма, когда в сенях раздался сипловатый голос: «Барин‑то дома?» – и вслед за тем в комнату ввалился Башилов.
– Здорово! – заговорил он, обнимая Брыкова. – Я к себе, а его уже нет, голубчика! Что? Как? Слышал, слышал! Живой мертвец! Ха – ха – ха! Я ему, каналье, уже морду побил! А ты ловко устроился! А! Женишок и у Виолы! Ха – ха – ха!
– Не говори глупостей! – остановил его Брыков. – Лучше расскажи о себе. Давно вышел?
– Вчера! Третьего дня указ был. Думали – на месяц закаталажат, а всего на одну неделю. Вру – десять дней! Потеха! Знаешь, кто нас выручил? И не догадаться! Ваксель, поручик! Шутник! Государь на постройку ехал, а Ваксель с караула шел да так ему лихо честь отдал, что тот похвалил его, а Ваксель и бухни: «Еще лучше сделал бы, коли в печали не был!» – «В какой печали?». А тот: «Товарищи мои на гауптвахте сидят и, боюсь, от службы отстанут». – «Кто такие?«Он нас и назвал. Государь уехал, и в тот же день указ!
Башилов засмеялся, а Брыков прояснел. Если государь таков, неужели же его дело погибнет?
– Не может быть этого! – сказал и Башилов. – Постой! Я вот тебя познакомлю с Вакселем. Он все может! Ты знаешь, как он государя за косу дернул? Потеха! Ха – ха – ха! Подержал он заклад, что дернет государя за косу в театре, когда дежурным будет. Понимаешь? Ну, и настало его дежурство. Стоит он у государя за креслом, а государь‑то не в духе. Ваксель ломает себе голову, думает: «А ну, и заклад этот самый!». Вдруг видит он: Зиновьев смотрит на него и головой качает. Не вытерпел Ваксель, хвать государя за косу, дерг ее и обмер. Государь обернулся, сердитый такой. «Это, – говорит, – что?». А тот: «У вашего величества тупея на сторону сдвинулась!» – «А, – говорит государь, – спасибо!..». И пили мы потом! Страсть! Ты не бойся: Ваксель поможет! Такой фортель выкинет…
– Ах, если бы кто‑либо помог! – И Брыков рассказал о своей неудаче.
– Бывает! – ответил Башилов. – Это в какую минуту попадешь. Иной раз и в Сибирь укатишь! У нас офицеры, как во дворец зовут, деньги в сюртук зашивают… неровен час… А я за тобой! – вдруг встрепенулся Башилов. – Едем!
– Куда?
– У Зиновьева картеж. Тебя звали!
– Нет! Уволь! Ты попадешься – под арест, а со мною Бог знает что быть может.
– Эх, ты! Трус! Ну, так дай на счастье!
– Сколько тебе?
– Ну, дай… Дай, что ли, пятьдесят рублей.
Брыков открыл ларец и дал приятелю деньги. Башилов горячо расцеловал его.
– У здешних, питерских, в жизнь не взял бы! – сказал он и спохватился: – Ах, я! А ведь к тебе письма!
– Где? Давай скорее! – задрожав, произнес Брыков.
– А вот! – Башилов, опустил руку в карман, вытащил два объемистых пакета, после чего сказал: – Ну, читай, а я поеду! Я к тебе еще наведаюсь! – И он снова обнял Брыкова и вихрем умчался снова пытать счастье на зеленом поле.
Семен Павлович сел к столу, положил перед собой пакеты и долго не решался вскрыть их. Что в них? Понятно, горе! Но какое? Вдруг Маша уже замужем? При этой мысли кровь бросилась ему в голову, и он быстро вскрыл первый пакет. Развернув лист серой бумаги, он впился в него глазами и позабыл весь окружающий мир, свое горе и свое странное положение.
