XI. С новой надеждой
С Семеном Павловичем Брыковым сделалась нервная горячка. Полковой лекарь пустил ему кровь и поставил пиявки, но он метался, бредил и кричал в беспамятстве.
Полковник Авдеев, пыхтя и краснея, говорил:
– Вот оказия! Но я не могу его держать у себя в лазарете. Его нет, он выключен!
Больного перевезли на его квартиру.
– Батюшка, – в тот же день вопил и плакал старик Сидор, прибежав к Ермолину и упав ему в ноги, – пособи барину моему! Вместе вы хлеб – соль водили!
– Что такое? Что с барином? – всполошился добрый адъютант.
– Да что! Из полка его, голубчика, без чувствия всякого привезли. Горячка, слышь. А у нас в доме‑то и положить некуда. Да это еще полбеды. Был братец евонный, Митрий Власьевич, кричит: «Все мое!», из дома гонит. Говорит – барин‑то наш мертвый! Хоть ты заступись, родимый!
– Как? – возмутился Ермолин. – Гонит из дома? Ах он негодяй! Постой, я сейчас! – И он, поспешно одевшись, пошел к Брыкову, кипя благородным негодованием.
Все офицеры знали историю двух братьев, догадывались о завистливой злобе Дмитрия, видели, что он без зазрения совести завладевает имуществом брата, и никто из них не мог бы допустить такую злобную жестокость, которую проявил Дмитрий Брыков.
– У себя твой барин? – входя в квартиру последнего, спросил Ермолин у Еремея, который с самого приезда из усадьбы водворился в прихожей нового барина.
– У себя, – лениво поднимаясь, ответил тот.
– Доложи, что капитан Ермолин!
Еремей ушел, и почти тотчас из комнаты выбежал Брыков, протягивая пришедшему обе руки.
– Что – ж это ты с докладами? – радушно заговорил он. – Ты всегда для меня гость дорогой! Иди! Сейчас пунш устроим!..
Но Ермолин не подал ему руки и холодно ответил:
– Вы уже в отставке, и мы – не товарищи.
Дмитрий Власьевич удивленно отшатнулся.
– Я пришел сказать, – продолжал Ермолин, – что ваш брат болен, ему нужен покой, уход! Можете вы оставить его в покое или нет?
Брыков вспыхнул, потом побледнел и резко произнес:
– Я не знаю, о ком вы говорите. Мой брат умер.
– Вы знаете, что это только на бумаге.
– Мне это все равно, и я никому не советую вмешиваться не в свое дело!
Ермолин не выдержал.
– Тогда вы, сударь, негодяй! – вскрикнул он. – Если вам угодно драться, я жду ваших секундантов!
Недобрый огонь блеснул в глазах Брыкова, но он только желчно засмеялся:
– Ха – ха – ха! Мне драться? С вами? Вот потеха! Вы глупите и все! – И с этими словами он быстро скрылся за дверями.
Ермолин в бешенстве потряс кулаком, а затем, выходя на двор, сказал Сидору:
– Я возьму к себе твоего барина!
Старый дворецкий всхлипнул и сказал с чувством:
– Пошли вам Бог всего хорошего!
Ермолин в тот же вечер перевез к себе несчастного Семена Павловича и поместил в одной из комнат. Старый Сидор не захотел расстаться с барином.
– Пусть тог разбойник волоком тащит меня – не пойду! Умру лучше!
– Не бойся, старик, – говорили ему заходившие офицеры, – мы не дадим тебя в обиду.
Семен Павлович вызывал общее сочувствие. Каждый день то тот, то другой офицер заходили справляться о его здоровье и вместе с этим выразить презрение к его корыстному брату.
А тот не терял времени. С помощью Воронова и подкупа он уже совершил ввод во владение и с ликующим видом путешествовал по Москве. Старый приказный Федулов принимал его снова с раскрытыми объятиями и шептался с ним целыми часами
– Сделаю! – говорил он. – Разве она посмеет выйти из послушания? Прокляну!..
При этих словах Дмитрий, как ни был жесток, вздрагивал. Он все же любил Машу, и ему хотелось жениться на ней без грубого насилия.
– Подождем! – отвечал он старику. – Мы лучше так сделаем. Вы с нею в Брыково переезжайте. Пройдет полгода, год и сама уломается!
– Можно и так, – соглашался старик, но все же по целым дням мучил бедную Машу. – Твой Семен умер, – твердил он ей, – возьми ты себе это в толк!
– Не возьму, – тихо, но настойчиво отвечала Маша, – я видела его, люблю его, он – мой жених!
– Дура! Он – покойник!
– Живой‑то?
– Да, живой покойник! У нас царская воля – закон, матушка, вот что! Ежели царь говорит: «Ты умер», значит, так и есть!
– Здесь ошибка! Он к царю пойдет!
– Тьфу! Пускай идет! А ты пойдешь за Дмитрия!
– Никогда. Лучше смерть!..
Маша страдала невыносимо. Она знала теперь все: знала, что ее жених по бумагам считается мертвым, что он ограблен братом и что он действительно борется со смертью.
– Марфа! – со слезами говорила она старухе няньке. – Что я за несчастная? Что будет со мною?
– А что, голубка, не возьму я в толк, – шамкала нянька. – Мучает тебя барин‑то, а ты плюнь. Вот как сокол твой выздоровеет, так и свадебку справим! Я сегодня у Иверской молилась.
– Ах няня, ведь он – мертвый.
– Как мертвый? С нами крестная сила! Убережет Господь, выздоровеет!
Маша не могла говорить с ней и оставалась одна со своим горем. Только раз, улучив час времени, она успела сбегать к Ермолину и взглянуть на своего жениха.
– Не волнуйтесь, – утешал ее славный Ермолин, – он поправится. А там мы его в Питер снарядим. До царя доберется и авось правду сыщет!
– Дай Господи! – набожно произнесла Маша.
У нее осталось одно утешение – молитва. И она молилась за здоровье своего жениха и за успех его дела, молилась за его и за свое счастье.
Сильный и молодой организм Семена Павловича победил болезнь. На девятый день он пришел в себя и стал медленно поправляться. Старый слуга не оставлял его ни на мгновенье.
Прошло еще две недели – и Брыков мог уже, не боясь волнений, говорить о своих делах.
– У тебя одно средство, – с жаром сказал ему Ермолин, – ехать в Петербург, увидеть царя и молить его.
– И в Сибирь?..
– Брось. Ведь это говорят больше. Поверь, ему доступны и участие, и сожаление. Я слышал, что он даже не сердится, если его ошибку укажут. Да и потом, – прибавил он, – ей – Богу, Сибирь даже лучше, чем твое теперешнее положение. Ну что ты теперь? А? Мертвец, да и только! Смотри, твой милый братец уже завладел твоим добром! У тебя ни имени, ни прав. Ты жить не можешь!.. А кроме того и твоя невеста!
Семен Павлович не выдержал.
– Ты прав! Я еду! Только, – и он грустно улыбнулся, – на что я поеду?
– Об этом не хлопочи! – сказал Ермолин. – Мы все тебе собрали на дорогу денег, а в Петербурге ты прямо у Башилова остановишься. Он уже уехал.
Брыков с благодарностью пожал руку Ермолину.
– Брось! – сказал тот. – Это – даже не услуга. Мы ведь знаем, что твое дело выигрышное, и попируем у тебя на свадьбе.
После этого разговора к Семену Павловичу вернулась энергия. Его здоровье крепло с каждым днем, и через два месяца он уже стал собираться в дорогу.
– Надо все‑таки, чтобы твой братец ничего не знал о наших планах, – сказал ему Ермолин. – Ведь он просто убийц подослать может.
– Да, он отравлял меня, но ему не удалось, – ответил Семен Павлович.
– Тьфу, гадина!.. – плюнул Ермолин и, побеседовав еще немного, ушел.
– Сидор, – сказал Брыков в тот же вечер, – сделай мне доброе дело. Проберись сегодня к Марии Сергеевне. Скажи, что барин, мол, едут и вас повидать желают.
Старик только кивнул головой и тотчас взялся за картуз. Через час он вернулся и сказал:
– Ввечеру будут… как стемнеет.
– Я уйду на это время, – сказал Ермолин.
Семен Павлович благодарно пожал ему руку и с нетерпением стал ждать вечерних сумерек.
