XIII
Решившись отдать свою супругу под начал и исправление, Аггей Никитич в ту же ночь отправил с привезшим его ямщиком письмо к ней довольно лукавого свойства в том смысле, что оно было, с одной стороны, не слишком нежное, а с другой – и не слишком суровое. Он писал, чтобы Миропа Дмитриевна непременно приехала в Кузьмищево в тех видах, что Егор Егорыч, их прежний, да, вероятно, и будущий благодетель, желает поближе с ней познакомиться; но о том, зачем собственно Миропу Дмитриевну выписывали, он ни одним словом ей не намекнул. Миропа Дмитриевна, как и заранее можно было предполагать, не заставила себя долго ожидать, и через день же, когда в Кузьмищеве только что сели за обед, она подкатила к крыльцу в коляске шестериком, с колокольцами и даже с почтальоном на запятках. Такой парад в ее поезде был весьма натурален, потому что, по званию губернской почтмейстерши, Миропа Дмитриевна не могла же трястись за сто с лишком верст в какой-нибудь бричке, тем более, что коляску и лошадей ей предложил почтосодержатель совершенно бесплатно. Едучи всю дорогу в приятном настроении духа, она ожидала, что осчастливит всех в Кузьмищеве своим приездом, но, к великому своему удивлению, на первых же шагах заметила, что Аггей Никитич, кажется, так давно с ней не видавшийся, смотрит на нее озлобленно; Егор же Егорыч едва ей поклонился, и одна Сусанна Николаевна как бы несколько поприветливее встретила ее и усадила за обеденный стол; но и тут Миропа Дмитриевна очутилась в несколько неловком положении, оттого что она не была познакомлена с gnadige Frau, и, будучи посажена с сею последнею рядом, Миропа Дмитриевна не ведала, кто такая эта дама: родственница ли Марфиных, знакомая их, или просто экономка, а потому решительно не знала, как себя держать с gnadige Frau. Тотчас после обеда Егор Егорыч сказал потихоньку Сусанне Николаевне:
– Ты меня оставь на несколько времени с глазу на глаз с Миропой Дмитриевной и с мужем ее!
– А что они? – спросила та.
– Ссорятся, помирить надо!
Gnadige Frau и Сверстова он также попросил не входить в гостиную, когда он будет там разговаривать с приезжей гостьей.
– Не входить? – спросила его при этом шутливо gnadige Frau. – У вас, значит, шуры-муры с ней и вы хотите поэтому мне изменить?
– Хочу, хочу, пора!.. Давно уж любимся.
– Давно, но только очень холодно, – я нахожу, очень холодно! – шутила, уходя, gnadige Frau.
– Ах ты, старая грешница! – говорил шедший вслед за ней муж.
– Вы-то пуще праведник! – отозвалась gnadige Frau.
Здесь я не могу не заметить, что сия почтенная дама с течением годов все более и более начала обнаруживать смелости и разговорчивости с мужчинами и даже позволяла себе иногда весьма и весьма вольные шутки, что происходило, конечно, потому, что кто же по летам и наружности gnadige Frau мог ее заподозрить в чем-нибудь?!
Когда таким образом оставленная дамами Миропа Дмитриевна очутилась в гостиной с глазу на глаз с Егором Егорычем и своим мужем, то это ей показалось новым оскорблением и большой невежливостью со стороны Сусанны Николаевны. Кроме того, она смутно предчувствовала, что ей угрожает нечто худшее.
Предчувствие Миропы Дмитриевны вскоре исполнилось. Егор Егорыч, не любивший ничего откладывать в дальний ящик, заговорил, относясь к ней довольно суровым тоном:
– Супруг ваш очень недоволен ревизией, которую он произвел по своему ведомству!
– Недоволен? Но он мне ничего не писал о том! – проговорила Миропа Дмитриевна, удивленная, что Егор Егорыч с ней начал такой разговор. – И чем же ты тут недоволен? – обратилась она тоже строго к Аггею Никитичу.
– А вот тебе Егор Егорыч скажет, чем я тут недоволен! – произнес многознаменательно Аггей Никитич. Он сваливал в этом случае ответ на Егора Егорыча не по трусости, а потому, что приливший к сердцу его гнев мешал ему говорить.
– Аггей Никитич недоволен в этой ревизии не столько своими подчиненными, сколько вами! – рубнул напрямик Егор Егорыч и тем же неумолимо-строгим голосом.
Миропа Дмитриевна тайно смутилась, но, скрыв это, проговорила спокойно и с некоторою даже гордостью:
– Я никаким образом и ни при какой ревизии моего мужа не могу быть виновна!
– Не запирайтесь, а лучше покайтесь! – воскликнул Аггей Никитич.
– Покайтесь, – повторил за ним и Егор Егорыч, – и мы вместе подумаем, как поправить учиненную вами беду!
Из этих намеков мужа и Егора Егорыча Миропа Дмитриевна хорошо поняла, что она поймана с поличным, и ею овладело вовсе не раскаяние, которое ей предлагали, а злость несказуемая и неописуемая на своего супруга; в ее голове быстро промелькнули не мысли, нет, а скорее ощущение мыслей: «Этот дурак, то есть Аггей Никитич, говорит, что любит меня, а между тем разблаговещивает всем, что я что-то такое не по его сделала, тогда как я сделала это для его же, дурака, пользы, чтобы придать ему вес перед его подчиненными!» Повторяемый столь часто в мыслях эпитет мужу: дурак и дурак – свидетельствовал, что Миропа Дмитриевна окончательно убедилась в недальности Аггея Никитича, но, как бы там ни было, по чувству самосохранения она прежде всего хотела вывернуться из того, что ставят ей в обвинение.
– Я очень бы готова была покаяться перед вами, если бы знала, в чем вы меня укоряете, – отнеслась она, не обращая внимания на мужа, исключительно к Егору Егорычу.
– Вас обвиняют в том, что перед тем, как ваш муж поехал ревизовать почтмейстеров, вы через почтальонов всем им объявили, что это едет их начальник, к которому они должны являться с приношениями!.. Что это такое?.. Назовите мне ваш поступок и научите меня, как мне именовать его? – кричал Егор Егорыч.
– Да, пусть она сама наименует свои деянья и окажет, чего она достойна за них! – кричал и Аггей Никитич.
Хорошо, что Миропа Дмитриевна была не из таких дам, чтобы ее можно было очень запугать, а потому, как ни дерзко отнеслись к ней этот крикун Егор Егорыч, а также и дурак супруг ее, она не потерялась окончательно и успела придумать довольно благовидное объяснение своей проделки.
– Теперь я понимаю! – заговорила она, почти смеясь. – Это точно, что я раз одному почтальону, хоть тут стояли и другие почтальоны, сказала, что Аггей Никитич – начальник всех почтмейстеров, и пускай они его примут с уважением!
– Но вы и этого не должны были делать! – крикнул на нее Егор Егорыч. – Женщины рождены не для того, чтобы распоряжаться в служебных делах мужа, а чтобы не огорчать мужей, возбуждать в них благородные чувства по общественной деятельности, утешать и успокоивать мужа в случае несправедливых невзгод!
– А разве я не делала того? – сказала кротким голосом Миропа Дмитриевна. – Не делала это я?.. Признайся! – обратилась она уже к мужу, но тот, однако, ей на это ничего не ответил.
– Видит бог, – продолжала Миропа Дмитриевна, – я всего только раз и провинилась или, лучше, не сообразила хорошенько по своей торопливости!
– Вы вот поторопились и не сообразили, а муж ваш должен из-за этого оставить службу!
Тут уж Миропа Дмитриевна серьезно и сильно испугалась.
– Разве ты хочешь оставить службу? – спросила она трепетным голосом.
– Непременно! – отвечал Аггей Никитич.
– Но ты после этого с ума сошел! – проговорила Миропа Дмитриевна, едва сдерживая себя.
– Это не сумасшествие, а тонкое чувство чести! – подхватил за Аггея Никитича Егор Егорыч. – Ему стыдно теперь встретиться со своими подчиненными, которые все-таки могут подозревать его!
– Но тогда нам будет нечем жить!.. Егор Егорыч, сжальтесь вы над нами! – обратилась Миропа Дмитриевна уже со слезами на глазах к Егору Егорычу.
– Я ему найду другое место, – его исправником сделают! – отвечал Марфин.
Миропа Дмитриевна еще более испугалась.
– Но это место, – осмелилась она заметить, – гораздо ниже того, которое Аггей Никитич теперь занимает.
– Не ваше дело разбирать, какие места выше или ниже! – опять остановил ее резко Егор Егорыч. – На всяком маленьком месте можно стоять высоко, служа честно и бескорыстно!
«Хорошо тебе, старому черту, рассуждать о бескорыстии, когда у тебя с лишком тысяча душ!» – подумала она, но вслух ничего не произнесла, а, напротив, до поры до времени постаралась как можно дальше спрятать в душе своей волновавшие ее чувствования.
Егор же Егорыч, в свою очередь, тоже опасаясь, чтобы не очень уж расстроить Миропу Дмитриевну, не стал более продолжать и, позвонив, приказал вошедшему Антипу Ильичу пригласить в гостиную Сусанну Николаевну, которая, придя и заметив, что Миропа Дмитриевна была какая-то растерянная, подсела к ней и начала расспрашивать, как той нравится после Москвы жизнь в губернском городе.
– Ах, очень, очень! – отвечала Миропа Дмитриевна. – Тем больше, что последнее время я чрезвычайно сошлась с тамошним обществом, и очень жаль будет мне, если нам куда-нибудь придется уехать.
Вслед за Сусанной Николаевной вскоре появились доктор и gnadige Frau, и устроилась партия в вист, в которой Миропа Дмитриевна тоже приняла участие. Играли она, Сверстовы и Сусанна Николаевна, которая до такой степени ошибалась в ходах, что все ее партнеры, несмотря на глубокое к ней уважение, беспрестанно выговаривали ей.
Егор Егорыч, сидевший близко к Аггею Никитичу, наклонился к нему и, показывая глазами на Миропу Дмитриевну, шепнул:
– Кажется, ничего, обошлось, слава богу, хорошо!
Аггей Никитич, бывший, как темная ночь, отрицательно мотнул головой.
– Маска, притворство! – сказал он тихо.
– Во всяком случае, вы скажите ей, что я говорил не из зла на нее, а скорей из любви, и пусть бы она не сердилась.
– Этим ее не урезонишь, она сердита теперь на всех, а всего больше на меня! – проговорил Аггей Никитич.
Такого рода предположение его, кажется, подтвердилось вполне. По деревенским обычаям, обоим супругам была отведена общая спальня, в которую войдя после ужина, они хоть и затворились, но комнатная прислуга кузьмищевская, долго еще продолжавшая ходить мимо этой комнаты, очень хорошо слышала, что супруги бранились, или, точнее сказать, Миропа Дмитриевна принялась ругать мужа на все корки и при этом, к удивлению молодых горничных, произнесла такие слова, что хоть бы в пору и мужику, а Аггей Никитич на ее брань мычал только или произносил глухим голосом:
– Да полно, перестань, ведь ты в чужом доме!
Но Миропа Дмитриевна не переставала, и видимо, что она утратила всякую власть над собою.
В результате столь приятно проведенной ночи Аггей Никитич совсем какой-то бронзовый вошел к Егору Егорычу поутру, едва лишь тот поднялся, и объявил ему, что он должен уехать.
– Что же, плохо? – спросил Егор Егорыч.
– Ничего особенного, только настаивает, чтобы я остался губернским почтмейстером, но только это attendez118, madame, и я вас об одном, благодетель мой, умоляю: приехать на баллотировку и спасти меня, несчастного!
– Буду, буду! – затараторил Егор Егорыч, но сейчас же и смолк, потому что в это время к нему вошли Сусанна Николаевна и Миропа Дмитриевна.
Последняя тоже имела довольно желтоватый цвет лица.
– Я пришла к вам проститься! – сказала она Егору Егорычу. – И попросить у вас прощения во всем и во всем!
– Во всем и во всем вас прощаю! – ответил ей тот и поцеловал у нее руку.
Супруги скоро уехали; в дороге между ними ссора продолжалась до такой степени сильно и такими голосами, что везшие их ямщики и стоявший на запятках почтальон по временам ожидали, что господа начнут драться, и все больше барыня, которая так и наскакивала на барина.
