XI
Доктор возвратился в Кузьмищево на другой день к вечеру и был в весьма веселом и возбужденном настроении, так что не зашел даже наверх к своей супруге, с нетерпением и некоторым опасением, как всегда это было, его поджидавшей, а прошел прямо к Егору Егорычу.
– Вы мне ничего не сказали, к какого сорта господину я еду… – начал он.
– И забыл совсем об этом, – отвечал Егор Егорыч, в самом деле забывший тогда, так как в это время обдумывал свое стихотворение.
– Он сосланный сюда, оказывается, – продолжал доктор.
– Да, эта высылка его произошла при мне, когда я в последний раз был в Петербурге.
– Он мне говорил, что его сослали за принадлежность к некой секте, название которой я теперь забыл.
– К секте Татариновой, – подсказал доктору Егор Егорыч.
– Нет, иначе как-то, – возразил тот.
– Ну, так Никитовской, должно быть, – отозвался Егор Егорыч.
– Это вот так! Но почему же она Никитовской называется?
– Она собственно называется Татарино-Никитовское согласие, и последнее наименование ей дано по имени одного из членов этого согласия, Никиты Федорова, который по своей профессии музыкант и был у них регентом при их пениях.
– Но сама Татаринова что за особа? Я об ней слыхал… Она, говорят, аристократка?
– Ну, какая же аристократка! – отвергнул Егор Егорыч. – Она урожденная Буксгевден, и мать ее была нянькой при маленькой княжне, дочери покойного государя Александра Павловича; а когда девочка умерла, то в память ее Буксгевден была, кажется, сделана статс-дамой, и ей дозволено было жить в Михайловском замке… Дочь же ее, Екатерина Филипповна, воспитывалась в Смольном монастыре, а потом вышла замуж за полковника Татаринова, который был ранен под Лейпцигом и вскоре после кампании помер, а Екатерина Филипповна приехала к матери, где стала заявлять, что она наделена даром пророчества, и собрала вкруг себя несколько адептов…
– В числе которых был, конечно, одним из первых Мартын Степаныч Пилецкий?
– Да, он, деверья ее – Татариновы, князь Енгалычев, Попов, Василий Михайлыч… – перечислял Егор Егорыч.
– Но какая же собственно это секта была и в чем она состояла? – спросил доктор.
– Разно их понимают, – отвечал неторопливо Егор Егорыч, видимо, бывший в редко ему свойственном тихом и апатичном настроении. – Павел Петрович Свиньин, например, доказывал мне, что они чистые квакеры100, но квакерства в них, насколько мне они известны, я не признаю, а скорее это наши хлысты!
– Как хлысты! – воскликнул ошеломленный этими словами Егора Егорыча доктор.
– Что же вас так удивило это?.. – сказал тот. – Я говорю это на том основании, что Татарино-Никитовцы имели весьма сходные обряды с хлыстами, так же верят в сошествие на них духа святого… Екатерина Филипповна у них так же пророчествовала, как хлыстовки некоторые.
– Но меня удивляет, – отвечал доктор, все еще остававшийся в недоумении, – что у них в союзе, как сказал мне Мартын Степаныч, был даже князь Александр Николаич Голицын.
– Был! – подтвердил Егор Егорыч.
– Каким же образом, когда князь испокон века масон?
– Хлысты очень близки к масонам, – объяснил Егор Егорыч, – они тоже мистики, как и мы, и если имеют некоторые грубые формы в своих исканиях, то это не представляет еще существенной разницы.
– Разумеется! – воскликнул радостно доктор. – Я давно это думал и, кажется, говорил вам, что из раскольников, если только их направить хорошо, можно сделать масонов.
– Нет! – отвергнул решительным тоном Егор Егорыч. – Не говоря уже о том, что большая часть из них не имеет ничего общего с нами, но даже и такие, у которых основания их вероучения тожественны с масонством, и те, если бы воззвать к ним, потребуют, чтобы мы сделались ими, а не они нами.
– Даже хлысты? – воскликнул доктор.
– И хлысты даже! – повторил Егор Егорыч.
– По грубости форм своих исканий?
– Отчасти и по грубости своей.
– А если бы молокан взять: у тех, я знаю, нет грубых форм ни в обрядах, ни в понимании! – возразил доктор.
Егор Егорыч сделал гримасу.
– У молокан потому этого нет, что у них не существует ни обрядов, ни понимания истинного, – они узкие рационалисты! – проговорил он как бы даже с презрением.
– Жаль! – сказал доктор. – Но опять вот о Пилецком. Он меня уверял, что их собрания посещал даже покойный государь Александр Павлович.
Егор Егорыч на некоторое время задумался.
– Государь Александр Павлович, – начал он, – был один из самых острых и тонких умов, и очень возможно, что он бывал у madame Татариновой, желая ведать все возрастания и все уклонения в духовном движении людей… Кроме того, я на это имею еще и другое подтверждение. Приятель мой Милорадович некогда передавал мне, что когда он стал бывать у Екатерины Филипповны, то старику-отцу его это очень не понравилось, и он прислал сыну строгое письмо с такого рода укором, что бог знает, у кого ты и где бываешь… Милорадович показал это письмо государю, и Александр Павлович по этому поводу написал старику собственноручно, что в обществе госпожи Татариновой ничего нет такого, что отводило бы людей от религии, а, напротив того, учение ее может сделать человека еще более привязанным к церкви.
– Свежо предание, а верится с трудом! – произнес и многознаменательно качнул головой доктор. – Скажите, вы давно знакомы с Пилецким, который, говорю вам откровенно, мне чрезвычайно понравился?
– Давно; я познакомился с ним, когда мне было всего только пятнадцать лет, в Геттингене, где я и он студировали сряду три семестра. Пилецкий был меня старше лет на шесть, на семь.
– По происхождению своему он, должно быть, поляк?
– Нет, он родом серб и, по-моему, человек высоких душевных качеств. Геттингенский университет тогда славился строгостью морали, философией и идеалистическим направлением!.. Я, как мальчик, охвачен был, конечно, всем этим и унесся весь в небеса; Мартын же Степаныч свои доктрины практиковал уже и в жизни; отличительным свойством его была простота и чистота сердечная, соединенная с возвышенным умом и с искренней восторженностью! Лично я, впрочем, выше всего ценил в Мартыне Степаныче его горячую любовь к детям и всякого рода дурачкам: он способен был целые дни их занимать и забавлять, хотя в то же время я смутно слышал историю его выхода из лицея, где он был инспектором классов и где аки бы его обвиняли; а, по-моему, тут были виноваты сами мальчишки, которые, конечно, как и Александр Пушкин, затеявший всю эту историю, были склоннее читать Апулея101 и Вольтера, чем слушать Пилецкого.
– В чем же собственно эта история состояла? – спросил с большим любопытством Сверстов.
– История чисто кадетская, из которой, по-моему, Пилецкий вышел умно и благородно: все эти избалованные барчонки вызвали его в конференц-залу и предложили ему: или удалиться, или видеть, как они потребуют собственного своего удаления; тогда Пилецкий, вместо того, чтобы наказать их, как бы это сделал другой, объявил им: «Ну, господа, оставайтесь лучше вы в лицее, а я уйду, как непригодный вам», – и в ту же ночь выехал из лицея навсегда!
– И, по-моему, это благородно, – подхватил Сверстов, – и показывает действительно его снисходительность и любовь к детям. Теперь, впрочем, кажется, – присовокупил он с улыбкой, – Мартын Степаныч любит и почти боготворит одну только Екатерину Филипповну: он все почти время мне толковал, что она святая и что действительно имеет дар пророчества, так что я, грешный человек, заключил, что не существовало ли даже между ними плотской любви.
– Это не одни вы, а многие, в том числе и князь Александр Николаич, подозревали и объясняли, что они не женятся единственно потому, что хлысты, кои, как известно, не признают церковного брака!
Проговорив это, Егор Егорыч стал легонько постукивать ногой. У Сверстова это не свернулось с глаза. Сообразив, что это постукивание как раз началось при слове «брак», он нашел настоящую минуту удобною, чтобы приступить к исполнению поручения своей gnadige Frau.
– Впрочем, бог с ними, со всеми этими господами, – начал он, – мне еще лично вас нужно повыпытать; скажите мне, как врачу и другу, успокоились ли вы совершенно по случаю вашей душевной потери в лице Людмилы?
Егора Егорыча точно что кольнуло. Он ни слова не отвечал и даже отвернулся от доктора.
– Когда вы возвратились из Петербурга, – продолжал тот, – мне показалось, что да: успокоились, стали бодрее, могучее физически и нравственно, но последнее время вы снова ослабли.
Егор Егорыч вдруг как бы воспрянул.
– Я не ослаб, – сказал он твердым и мужественным голосом, – но я угнетен сомнениями!..
– В чем? – спросил доктор.
Прежде чем ответить на это, Егор Егорыч покраснел.
– Говорить перед вами неправду, – забормотал он, – я считаю невозможным для себя: память об Людмиле, конечно, очень жива во мне, и я бы бог знает чего ни дал, чтобы воскресить ее и сделать счастливой на земле, но всем этим провидение не наградило меня. Сделать тут что-либо было выше моих сил и разума; а потом мне закралась в душу мысль, – все, что я готовил для Людмилы, передать (тут уж Егор Егорыч очень сильно стал стучать ногой)… передать, – повторил он, – Сусанне.
Доктор готов был привскочить от радости до потолка, но на первых порах удержался.
– Оно так и должно быть, это логическое последствие, больше ничего, – высказал он рассуждающим тоном.
– Нет-с, это не логическая последовательность, – воскликнул Егор Егорыч, – это измена и ветреность! Когда Людмила умерла, или… нет, что я говорю!.. раньше, – когда она отказала мне в руке, я должен был бы умереть.
– А это, – воскликнул уж и доктор, в свою очередь, – было бы признаком мелкой натуры, а у вас, слава богу, силы гиганта, – признаком глупой сентиментальности, которой тоже в вас нет! Людмила, как вы говорили, не полюбила вас и поэтому не должна была более существовать для вас!
– Как не существовать! – воскликнул Егор Егорыч. – Что же я, как старый башмак, и выбросил бы ее из души?
– Не то что башмак, я не так выразился, – объяснил доктор. – Я хотел сказать, что вы могли остаться для нее добрым благотворителем, каким вы и были. Людмилы я совершенно не знал, но из того, что она не ответила на ваше чувство, я ее невысоко понимаю; Сусанна же ответит вам на толчок ваш в ее сердце, и скажу даже, – я тоже, как и вы, считаю невозможным скрывать перед вами, – скажу, что она пламенно желает быть женой вашей и масонкой, – это мне, не дальше как на днях, сказала gnadige Frau.
– Сусанна, вы говорите, желает быть масонкой? – произнес глухим голосом Егор Егорыч.
– Да, – сказал с сильным ударением Сверстов, – и так как масонкой может быть только жена масона, то вы и должны жениться на Сусанне!
– Друг любезный, ты безумствуешь! Любовь твоя ко мне совершенно ослепляет тебя!.. Сусанна никак уж не пойдет за меня!.. Я слишком стар для нее! – кричал Егор Егорыч.
– На это я вам ничего не стану отвечать, – возразил доктор, – а вы позвольте мне лучше позвать сюда gnadige Frau, и она будет с вами разговаривать.
– Позовите! – крикнул Егор Егорыч.
– Позовите сюда вниз жену мою! – крикнул вслед за тем доктор, высунув голову в коридор, около которого была комната горничных.
Там произошел небольшой шум, и послышалось, что кто-то побежал наверх. Gnadige Frau не заставила себя долго ждать и в весьма скором времени явилась в спальню Егора Егорыча.
– Gnadige Frau, – сразу же объявил он ей, – я жалуюсь вам на вашего мужа: он вызывает меня на безумнейшую глупость: он говорит, что я смело могу свататься к Сусанне!
– Мало, что можете, но вы должны это сделать, – отвечала gnadige Frau, хоть и с большим внутренним волнением, но все-таки ровным и тихим голосом.
– Но как же это? – воскликнул Егор Егорыч. – Я старик, человек неведомый для Сусанны, terra incognita102 для нее… Я, наконец, явлюсь перед Сусанной – что хуже всего – ветреным и изменчивым стариком!
– Ни то, ни другое, ни третье! – начала ему возражать по пунктам gnadige Frau. – Вы еще вовсе не старик. Конечно, Людмила к вам была несколько ближе по возрасту, но, как я слышала, только года на два, а это разница, думаю, небольшая!
Против такого аргумента Егор Егорыч, без сомнения, ничего не мог возразить. Доктор же, сидевший с потупленною головой, в душе наслаждался умом своей gnadige Frau.
– А что если вы говорите, что вы terra incognita для Сусанны, то вы совершенно ошибаетесь: terra incognita вы всегда были для Людмилы, но Сусанна вас знает и понимает!
– И я это самое говорю, – подхватил доктор.
– Ты теперь помолчи! – остановила его gnadige Frau. – Я бы, Егор Егорыч, о Сусанне звука не позволила себе произнести, если бы я ее не узнала, как узнала в последнее время: это девушка религиозная, и религиозная в масонском смысле, потому что глубоко вас уважает, – скажу даже более того: она любит вас!
Глаза gnadige Frau при этом горели, мускулы в лице подергивало; несомненно, что она в эти минуты устраивала одно из самых серьезных дел, какое когда-либо предпринимала в жизни.
Егор Егорыч между тем молчал и впал в глубокое раздумье. Доктор хотел было заговорить, но gnadige Frau движением руки остановила его. Егор Егорыч вскоре опять поднял голову.
– Благодарю вас, друзья мои! – начал он с навернувшимися на глазах слезами. – Слова ваши так радостны и неожиданны для меня, что я не в состоянии даже ничего отвечать на них.
– Натурально!.. – произнесла gnadige Frau. – Пойдем! – прибавила она повелительно мужу.
Тот, с своей стороны, счел нужным повиноваться ей.
– Gnadige Frau, завтра или, еще лучше, послезавтра вы придите ко мне в эту мою комнату поутру! – воскликнул Егор Егорыч, когда Сверстовы уходили.
– Приду послезавтра, в десять часов утра, – ответила ему с точностью gnadige Frau.
Почти наверно можно сказать, что ни Егор Егорыч, ни gnadige Frau, ни доктор эту ночь не спали напролет, да не спала, кажется, и Сусанна, тревожимая раздававшимся шумом внизу.
Весь следующий день Егор Егорыч провел, запершись в своей комнате, и только к вечеру спросил чаю с хлебом и затем снова заперся. Вероятно, он этот день провел в умном делании, потому что сидел неподвижно на своем кресле и, держа свою руку под ложечкой, потом все более и более стал поднимать глаза к небу и, видимо, одушевлялся.
– Gnadige Frau, – начал он, когда та ровно в назначенный час вошла к нему, – вы были два раза замужем и были, как мне известно, оба раза счастливы; но… у вас не было такой разницы в летах!
– Я, Егор Егорыч, – начала gnadige Frau с торжественностью, – никогда не считала счастием равенство лет, а всегда его находила в согласии чувств и мнений с мужем, и с обоими мужьями у меня они были согласны, точно так же, как и взгляды Сусанны Николаевны согласны с вашими.
Егор Егорыч при этом опять застучал ногой.
– Хоть мне и совестно, что я обременю вас, однако прошу: переговорите вы с Сусанной Николаевной, о чем мы теперь с вами говорили! – сказал он.
– Переговорю, и переговорю с великим удовольствием! – отвечала gnadige Frau и хотела было уйти; но Егор Егорыч воскликнул:
– Gnadige Frau, еще одно слово!.. Если бы предложение мое почему-либо показалось Сусанне Николаевне странным, то вот отдайте ей это мое стихотворение, в котором я, кажется, понятно выразил свои стихийные стремления и, пожалуй, прорухи.
Gnadige Frau прочла поданное ей стихотворение и, значительно качнув головою, проговорила:
– Я понимаю вашу мысль!
Затем она недолго медлила и на другой же день, сойдясь с Сусанной в неосвещенной зале и начав ходить с ней, по обыкновению, под руку, заговорила:
– Третьего дня муж уезжал на практику и, как рассказывал мне, был у весьма интересного больного: вообразите, дворянин, статский советник и принадлежит к секте хлыстов!
– Что же это, секта какая-нибудь раскольничья? – сказала Сусанна.
– Да, и очень распространенна» между простым народом, но меня удивляет тут одно, что мужикам позволяют быть хлыстам «, а дворянам нет, потому что этот больной сослан сюда.
– Почему же это? – поинтересовалась Сусанна.
– Я себе так это объясняю, – отвечала с глубокомысленным видом gnadige Frau, – что тут что-нибудь другое еще было: во-первых, во главе секты стояла знатная дама, полковница Татаринова, о которой я еще в Ревеле слыхала, что она очень близка была ко двору, а потом, вероятно, как и масоны многие, впала в немилость, что очень возможно, потому что муж мне говорил, что хлысты, по своему верованию, очень близки к нам.
– Близки, вы говорите? – переспросила Сусанна.
– Очень!.. Они также ищут единения с богом… мистики тоже!..
– А женщины у них в секте есть, кроме Татариновой? – перебила Сусанна.
– Этого я не знаю!.. Муж мне ничего не говорил… Хотите, я спрошу его?
– Пожалуйста!.. – произнесла почти умоляющим голосом Сусанна.
– Но почему же вас так это интересует? – полюбопытствовала gnadige Frau.
Сусанна покраснела.
– Да потому, – сказала она, слегка улыбаясь, – что если мне нельзя быть масонкой, так хоть бы хлыстовкой сделаться.
– А тогда сошлют вас! – думала было напутать ее gnadige Frau.
– О, этого я не испугаюсь! – отвечала, даже усмехнувшись, Сусанна.
– Нет, зачем вам делаться хлыстовкой? – начала серьезным тоном gnadige Frau. – Вы должны сделаться масонкой!
– А каким образом я сделаюсь масонкой? Мне это невозможно! – заметила Сусанна.
– Напротив, весьма возможно, да вы уж и начали ею быть!.. Продолжайте с тем же рвением, какое теперь у вас, учиться, молитесь, думайте, читайте указанные вам книги и потом выйдите замуж за масона!
– Но где же мне его взять? – произнесла опять с легонькой улыбочкой Сусанна.
– Он у вас есть под руками! – продолжала gnadige Frau тем же серьезным тоном. – Егор Егорыч очень желает жениться на вас.
Сусанна отрицательно покачала своей головкой.
– Нет, – сказала она, – Егор Егорыч не захочет жениться на мне… Я такая глупенькая!
– Это уж вы предоставьте судить другим, которые, конечно, найдут вас не глупенькою, а, напротив, очень умной!.. Наконец, о чем же спорим мы? Вы говорите, что Егор Егорыч не пожелает жениться на вас, тогда как он просил меня сделать вам от него формальное предложение.
– Но как же это, – спросила gnadige Frau Сусанна. – Он так еще недавно любил Людмилу?
– Я ваше сомнение сейчас рассею: прочтите стихотворение Егора Егорыча, которое он поручил передать вам! – сказала gnadige Frau и подала Сусанне стихи Марфина.
Та прочла их и слегка вспыхнула. Она, кажется, не вполне поняла смысл стихотворения. Gnadige Frau заметила это и объяснила:
– Тут говорится, что свободный от страстей дух человека являет вечное благо, но он тот же и в своих стихийных стремлениях. Так и с Егором Егорычем случилось. В Людмиле Николаевне он ошибся: она его не оценила, но вы его оцените, а что он свое чувство, устремленное прежде к Людмиле Николаевне, перенес на вас, – это натурально! Вы ее родная сестра и, без сомнения, награждены природою всеми прелестными качествами, которые она имела; сверх того, вы имеете тот высокодуховный темперамент, которого, я убеждена, Людмила Николаевна не имела. – Поняли вы меня?
– Поняла… – сказала было сначала Сусанна протяжно, но потом уже скоро и голосом, явно трепещущим от радости, присовокупила: – Я, конечно, сочту за счастие быть женой Егора Егорыча и всю мою жизнь посвятить ему, но как мамаша, – я не знаю, – даст ли она согласие; она уже останется совершенно одна, если я выйду замуж.
«Какое широкое и предусмотрительно-любящее сердце у этого прелестного существа!» – снова подумала gnadige Frau.
– Мамаша вовсе не останется одна! – поспешила она с этой стороны успокоить Сусанну. – Она будет жить с вами; вы и Егор Егорыч будете нежными детьми к ней, – чего ж старушке больше?
– Но вы все-таки предуведомьте Егора Егорыча, что я не в состоянии ни для каких благ в мире расстаться с матерью!
Тут уже gnadige Frau улыбнулась.
– Ему говорить это нечего; он сам, если бы вы пожелали расстаться с вашей матушкой, не позволил бы этого!..
– Я-то пожелаю расстаться с мамашей! – воскликнула Сусанна и, долее не выдержав, заплакала.
– Плачьте, плачьте, это так и следует! – одобрила ее gnadige Frau и тоже прослезилась.
– Но если я недостойна буду Егора Егорыча? – воскликнула еще раз Сусанна.
– Будете достойны, – настойчиво повторяла gnadige Frau, – даже, может быть, превзойдете его по высоте и изяществу ваших душевных свойств!
Несмотря на все эти утешения и доказательства, Сусанна продолжала плакать, так что ее хорошенькие глазки воспалились от слез, а ротик совершенно пересох; она вовсе не страшилась брака с Егором Егорычем, напротив, сильно желала этого, но ее мучила мысль перестать быть девушкой и сделаться дамой. Как бы ни было, однако gnadige Frau, отпустив Сусанну наверх в ее комнату, прошла к Егору Егорычу.
– Сусанна желает и согласна быть вашей женой! – сказала она.
В ответ на это Егор Егорыч схватил костлявую руку gnadige Frau и поцеловал ее, а gnadige Frau почти что обняла его. У обоих из глаз текли слезы.
С теми же неосушенными слезами на глазах gnadige Frau пошла в свое отделение, где нашла мужа приготовляющимся завалиться спать.
– Дело решено! – сказала gnadige Frau. – Егор Егорыч сделал через меня предложение Сусанне, и она приняла его.
Доктор встретил это известие с бешеным восторгом; он заключил в свои могучие объятия супругу и так ее прижал к своей груди, что той сделалось даже больно.
– Ты забываешь мою слабую грудь! – проговорила она нежным и сентиментальным голосом и слегка отстраняясь от мужа.
Оба супруга безусловно верили, что брак, который они устраивали, будет так же счастлив и согласен, как и их брак.
