VIII
Возвратясь в Москву, Егор Егорыч нашел Рыжовых мало сказать, что огорченными, но какими-то окаменелыми от своей потери; особенно старуха-адмиральша на себя не походила; она все время сидела с опустившейся головой, бессвязно кой о чем спрашивала и так же бессвязно отвечала на вопросы. О горе своем Рыжовы почти не говорили, как не говорил о том и Егор Егорыч, начавший у них бывать каждый день. Кажется, если бы кто-нибудь из них слово упомянул о Людмиле, то все бы разрыдались, – до того им было жаль этого бедного существа. Егор Егорыч, конечно, ни одним звуком не позволял себе спросить Сусанну о посланных ей книгах и о том, какое впечатление она почерпнула из них; но Сусанна, впрочем, сама заговорила об этом.
– Я ваших книг очень мало еще успела прочесть! – сказала она.
– О, бог с ними!.. Такое ли теперь время!
– Я прежде всего стала было читать Сен-Мартена и…
– И?.. – поспешил ее спросить Егор Егорыч.
– И очень мало понимала его.
Егор Егорыч нахмурился и потер себе лоб.
– Это понятно! – проговорил он. – Я со временем буду руководить вас несколько при чтении.
– Пожалуйста! – протянула Сусанна.
Вместо того, чтобы начать свое руководство со временем, Егор Егорыч, по свойственной ему нетерпеливости и торопливости, в тот же день, приехав после этого разговора с Сусанной домой, принялся составлять для нее экстракт из книги Сен-Мартена.
«Что истина существует, – накидывал он своим крупным почерком, – это так же непреложно, как то, что существуете вы, я, воздух, земля, и вящим доказательством сего может служить, что всяк, стремящийся отринуть бытие истины, прежде всего стремится на место ее поставить другую истину».
Отделивши чертой этот тезис, он продолжал:
«Добро для всякого существа есть исполнение сродственного ему закона, а зло есть то, что оному противится; но так как первоначальный закон есть для всех един, то добро, или исполнение сего закона, должно быть и само едино и без изъятия истинно, хотя бы собой и обнимало бесконечное число существ».
Еще раз отчеркнувши на этом месте, Егор Егорыч писал далее:
«Но откуда же начало зла проистекло?.. Не в природе же бога оно таится?.. Не самолично же оно и не равносильно добру?.. Оно, как я уже в предыдущем параграфе определил, есть неисполнение существами, по данной им свободе, своего прирожденного закона; примеры тому: падение сатаны, падение Адама и Евы. Господь бог так благ к высшим существам мироздания, что не хотел их стеснить даже добром. Они могут исполнять законы добродетели и не исполнять их, и только с удалением от добра они все больнее будут чувствовать страдания. Положения эти признавали все великие учители церкви, и на них же утвердил основание своей книги Сен-Мартен».
На этом месте снова черта и снова продолжение:
«Если существа свободны, – может быть, скажете вы, – то они могут делать все, что пожелают!.. Нет, не все! – возражаю я. Нам дана воля, которая слагается из разума и чувства, и этими двумя орудиями должна ограничиваться наша свобода. Положим, я хочу нечто сделать, про что мой разум неодобрительно мыслит, и я должен воздержаться от сего. Положим, я, обуреваемый грубыми плотскими пожеланиями моего темперамента, стремлюсь осуществить, что противно мне и от чего отвращается мое чувство, – опять следует воздержаться и уклониться».
Тихие шаги вошедшего в комнату Антипа Ильича прервали занятия Егора Егорыча.
– Вас желает видеть подполковница Зудченко!.. – доложил он своим кротким голосом.
Егор Егорыч изобразил на лице своем удивление.
– Они говорят, что у них живет на квартире адмиральша Рыжова! – присовокупил Антип Ильич.
– Проси, проси! – затараторил Егор Егорыч, видимо, испугавшийся даже этого посещения.
Приглашенная Антипом Ильичом Миропа Дмитриевна вошла. Она была, по обыкновению, кокетливо одета: но в то же время выглядывала несколько утомленною и измученною: освежающие лицо ее притиранья как будто бы на этот раз были забыты; на висках ее весьма заметно виднелось несколько седых волос, которые Миропа Дмитриевна или не успела еще выдернуть, или их так много вдруг появилось, что сделать это оказалось довольно трудным.
– Позвольте вам рекомендовать себя! – начала она, делая почтительный и низкий реверанс перед Егором Егорычем. – Я хоть и вижу вас, когда вы приезжаете к моим постояльцам, сама, однако, до сих пор не имела еще удовольствия быть лично с вами знакома.
– Уж не случилось ли у Рыжовых опять какого-нибудь несчастия нового? – спросил ее на это торопливо Егор Егорыч.
– О, нет, нисколько! – успокоила его Миропа Дмитриевна. – У них, слава богу, идет все спокойно, как только может быть спокойно в их положении, но я к вам приехала от совершенно другого лица и приехала с покорнейшей просьбой.
Егор Егорыч наклонился ухом к Миропе Дмитриевне, желая тем выразить, что он готов выслушать ее просьбу.
– Меня просил съездить к вам майор Зверев, Аггей Никитич! – сказала Миропа Дмитриевна.
Егор Егорыч опять выразил в лице своем некоторое недоумение.
– Вы, вероятно, еще знали Аггея Никитича капитаном! – напомнила ему Миропа Дмитриевна.
– А, это высокий карабинер! – сообразил Егор Егорыч.
– Да, он карабинер и теперь уж майор! – продолжала Миропа Дмитриевна. – Он, бедный, последнее время был чрезвычайно болен и умоляет вас посетить его. «Если бы, говорит, доктор мне позволил выходить, я бы, говорит, сию же минуту явился к Егору Егорычу засвидетельствовать мое уважение».
– Зачем же?.. Не нужно!.. Я сам у него буду!.. Чем он и отчего заболел? На вид он такой могучий и крепкий!..
– Он простудился на похоронах у Людмилы Николаевны!.. Когда у адмиральши случилось это несчастие, мы все потеряли голову, и он, один всем распоряжаясь, по своему необыкновенно доброму сердцу, провожал гроб пешком до могилы, а когда мы возвращались назад, сделался гром, дождь, град, так что Аггей Никитич даже выразился: «Сама природа вознегодовала за смерть Людмилы Николаевны!»
Миропа Дмитриевна рассказывала все эти подробности не без задней мысли. О, она была дама тонкая и далеко провидящая.
– Поэтому я еще более обязан быть у него! – воскликнул Егор Егорыч. – Вы родственница Аггея Никитича?
При этом вопросе Миропа Дмитриевна несколько сконфузилась.
– Нет, я друг его и друг старинный!.. Он был дружен с моим покойным мужем, а потом и я наследовала эту дружбу! – объяснила она весьма вероподобно.
– А где живет Аггей Никитич? – спросил Егор Егорыч.
– К сожалению, весьма далеко!.. В Красных казармах!.. Аггея Никитича очень тревожит, что вам беспокойно будет ехать такую даль.
– Нисколько, нисколько!.. Буду у него сегодня же в шесть часов вечера.
– И я буду у него в то же время! – сказала с удовольствием, но не без маленького смущения Миропа Дмитриевна.
– И прекрасно-с, поэтому au revoir!93 – проговорил Егор Егорыч.
Миропа Дмитриевна затем поднялась с своего места, сделала глубокий реверанс Егору Егорычу и удалилась.
Егор Егорыч после того отправился к Рыжовым, которых застал сидящими в своей душной квартире с неотворенными даже окнами.
– Что это, как вы заперлись совсем! – произнес Егор Егорыч, войдя к ним.
– Ах, я и забыла совсем об этом! – проговорила Сусанна. – А мамаше, я думаю, вредно даже сидеть в такой жаре! – присовокупила она и поспешила отворить окно, около которого сидела адмиральша.
Та бессмысленно взглянула на дочь, как бы не понимая, зачем она это делает, а потом обратилась к Егору Егорычу и сказала плохо служащим языком:
– Му-за пишет!
– Мамаша говорит, что мы сегодня получили письмо от Музы! – добавила после нее Сусанна.
– Она здорова? – спросил Егор Егорыч.
– Кажется, что здорова, и только нетерпеливо ждет нас! – отвечала Сусанна.
Егор Егорыч потер, по обыкновению, себе лоб.
– Когда ж вы думаете ехать? – сказал он.
– Я не знаю, как мамаша? – произнесла, потупляя глаза, Сусанна.
– Что мамаша?.. Мамаша почти ребенок, – в ней все убито! – бормотал полушепотом Егор Егорыч, воспользовавшись тем, что старушка отвернулась и по-прежнему совершенно бессмысленно смотрела куда-то вдаль.
– Вам надобно уезжать отсюда скорее и ехать со мной в Кузьмищево! – продолжал бормотать полушепотом Егор Егорыч; но, видя, что Сусанна все-таки затрудняется дать ему положительный ответ, он обратился к адмиральше:
– Юлия Матвеевна, вы на этой же неделе должны уехать со мной в мое Кузьмищево, которое вы, помните, всегда так любили.
– А как же Сусанна? – спросила адмиральша.
– Я, мамаша, тоже с вами поеду! – отозвалась Сусанна.
– А Муза? – спросила адмиральша.
– За Музой мы заедем и возьмем ее с собой! – стал ей толковать Егор Егорыч. – Доктор, который живет у меня в Кузьмищеве, пишет, что послал сюда мою карету, и мы все спокойно в ней доедем.
При этом старуха как-то вдруг на что-то такое упорно уставила глаза.
– А Людмила так тут и останется! – проговорила она и громко-громко зарыдала.
Сусанна бросилась к ней, сжала ее в своих объятиях и уговаривала:
– Мамаша, успокойтесь!
– Людмила уже не здесь, не тут, а в лоне бога! – сказал почти строго Егор Егорыч, у которого у самого однако текли слезы по щекам.
Та мгновенно перестала рыдать.
– Ну, вината, вината, – проговорила она, будучи не в состоянии выговорить слово: виновата.
– Мы так поэтому и распорядимся! – отнесся Егор Егорыч к Сусанне.
– Так, хорошо, – отвечала она.
– А я сейчас еду к Звереву, который, говорят, был очень болен и простудился на похоронах Людмилы Николаевны.
– Непременно тут! – подтвердила Сусанна. – Он добрейший и отличнейший, должно быть, человек!
– Отличный! Это видно по всему, – согласился Егор Егорыч и полетел в Красные казармы.
В убранстве небольшой казарменной квартирки Аггея Никитича единственными украшениями были несколько гравюр и картин, изображающих чрезвычайно хорошеньких собою женщин, и на изображения эти Аггей Никитич иногда целые дни проглядывал, куря трубку и предаваясь мечтаниям. В настоящее время он был хоть еще и слаб, но сидел на диване, одетый по тогдашней домашней офицерской моде, занесенной с Кавказа, в демикотонный простеганный архалук, в широкие, тонкого верблюжьего сукна, шальвары и туфли. Когда Егор Егорыч вошел, Миропа Дмитриевна была уже у Зверева.
Поздоровавшись почти дружески с хозяином, Егор Егорыч раскланялся также с заметной аттенцией94 и с m-me Зудченкою.
– Благодарю вас, что вы не отказались посетить меня… Я всю жизнь буду это помнить! – говорил между тем ему с чувством Аггей Никитич.
Егор Егорыч плюхнул на кресло.
– Прихворнули немножко?.. – сказал он, стараясь не подать виду, что он был поражен тем, до какой степени Аггей Никитич изменился и постарел.
– Очень даже прихворнул, – отвечал тот. – Около недели думал, что жив не останусь, и ужасно этого испугался, потому что мне пришла вдруг в голову мысль: а что, если я оживу в могиле?!. Понимаете, здоровяк этакий, пожалуй, не умрешь сразу-то… И что со мной было, передать вам не могу: во всем теле сделалась дрожь, волосы поднялись дыбом. Я рассказал об этом страхе доктору. Тот начал меня успокоивать: «Если, говорит, хотите, я вас вскрою». – «Сделайте, говорю, милость, живот мне располосуйте и череп распилите».
– Что это, Аггей Никитич, какие вы ужасы про себя говорите! – остановила было его Миропа Дмитриевна.
– Ужас побольше был бы, когда в могиле-то очнулся бы, – возразил ей тот и продолжал, обращаясь к Егору Егорычу, – после того я стал думать об душе и об будущей жизни… Тут тоже заскребли у меня кошки на сердце.
– Об этом нельзя думать, для этого нужна вера, – перебил Аггея Никитича Егор Егорыч.
– Во что вера? – спросил мрачным голосом Зверев.
– В то, что сказано в евангелии.
– Стало быть, будут и страшный суд, и рай, и ад?
– Будут!.. Об этом не следует ни себя, ни других спрашивать, а надобно верить в это!.. – бормотал Егор Егорыч.
– А как это сделать?.. Я должен сознаться, что я – и особенно прежде – был почти человек неверующий.
– Не может быть!.. – воскликнул Егор Егорыч. – Таких людей нет в целом мире ни одного.
– А Вольтер? – возразил наивно Аггей Никитич.
– Нет, он верил и верил очень сильно в своего только бога – в Разум, и ошибся в одном, что это не бог, принимая самое близкое, конечное за отдаленное и всеобъемлющее.
– Но желательно бы знать, что такое это отдаленное и всеобъемлющее? – говорил, в недоумении разводя руками, Аггей Никитич.
У Егора Егорыча лицо даже стало подергивать: по своей непосредственности, Аггей Никитич очень трудные вопросы задавал ему.
– Это всеобъемлющее словами нельзя определить, но можно только ощущать и соприкасаться с ним в некоторые счастливые моменты своего нравственного бытия.
– Но каким путем и способом достигнуть этого? – вопиял Аггей Никитич.
– Первый способ – молитва, простая молитва, – объяснял ему Егор Егорыч.
– Я, Егор Егорыч, во время моей болезни – видит бог – молился, – сказал Аггей Никитич.
– И как еще усердно!.. Не всякий так сумеет молиться! – подхватила Миропа Дмитриевна.
– И вам, без сомнения, легче после того было? – спросил Егор Егорыч.
– Точно будто бы и легче несколько, – отвечал Аггей Никитич.
– Этого вдруг и нельзя, – это гора, на которую надобно постепенно взбираться. – Слыхали вы об Иоанне Лествичнике?
Говоря это, Егор Егорыч вряд ли не думал хватить в своем поучении прямо об умном делании.
– Нет, не слыхал, – признался ему Аггей Никитич.
– А вы? – отнесся зачем-то Егор Егорыч к Миропе Дмитриевне.
– Слыхала, – это ведь святой наш, – отвечала та совершенно смело.
Егор Егорыч поморщился и уразумел, что его собеседники слишком мало приготовлены к тому, чтобы слушать и тем более понять то, что задумал было он говорить, и потому решился ограничиться как бы некоторою исповедью Аггея Никитича.
– Не слишком ли вы плоть вашу лелеете? – спросил он того.
Аггей Никитич при этом покраснел.
– То есть в чем и как? – проговорил он.
– Не любите ли, например, покушать много? – продолжал Егор Егорыч с доброю улыбкой.
– В этом грешен, – отвечал откровенно Аггей Никитич.
– Не нужно того!.. Пословица говорит: сытое брюхо к ученью глухо; а кроме того, и в смысле тела нашего нездорово!.. – поучал Егор Егорыч, желавший, кажется, прежде всего поумалить мяса в Аггее Никитиче и потом уже давать направление его нравственным заложениям.
– Насчет здоровья, я не думаю, чтобы нам, военным, было вредно плотно поесть: как прошагаешь в день верст пятнадцать, так и не почувствуешь даже, что ел; конечно, почитать что-нибудь не захочешь, а скорей бы спать после того.
– Полноте, пожалуйста, клеветать на себя! – перебила Аггея Никитича Миропа Дмитриевна. – Не верьте ему: он очень мало, сравнительно с другими мужчинами, кушает, – пояснила она Егору Егорычу.
– Как мало?.. Вы не видали, – сказал ей Аггей Никитич, – а я раз, после одной охоты в царстве польском – пропасть мы тогда дичи настреляли! – пятьдесят бекасов и куличков съел за ужином!
– Много, и не рекомендую этого делать вперед! – посоветовал Егор Егорыч и, опять-таки с доброй улыбкой, перешел на другое.
– Ну, а как вы, майор, насчет водочки?
– Этого совсем почти не пьет, – поспешила ответить за Аггея Никитича Миропа Дмитриевна.
– Водочки и вообще вина я могу выпить ведро и ни в одном глазе не буду пьян, но не делаю того, понимая, что человек бывает гадок в этом виде! – добавил с своей стороны Аггей Никитич.
– Это хорошо! – похвалил его Егор Егорыч и, помолчав немного, присовокупил: – Вместе с тем также следует и женщин избегать в смысле чувственном.
Сказав последние слова, Егор Егорыч вспомнил, что в их обществе есть дама, а потому он вежливо обратился к Миропе Дмитриевне и произнес:
– Pardon, madame!
– Ах, помилуйте, ничего, я не девушка! – отозвалась она, держа, впрочем, глаза потупленными.
– За неволю станешь избегать, – проговорил на это невеселым голосом Аггей Никитич, – когда хорошенькие женщины все больше и больше переводятся и умирают, как умерла вот и Людмила Николаевна!
При этом Егор Егорыч и Миропа Дмитриевна несколько смутились по причинам понятным, вероятно, читателю.
– Учиться мне надобно, – вот что-с! – продолжал майор.
– Учиться, конечно, – сказал Егор Егорыч, – но не наукам однако материальным, для которых вы уже стары, а наукам духа.
– О, я только эти науки и желал бы знать!.. – воскликнул Аггей Никитич. – Но у меня книг этаких нет… Где их достанешь?
– Книги я вам доставлю, и самые нужные для вас; теперь же вы слабы, – пока вам нужно душевное и телесное спокойствие.
– Это совершенно справедливо, – поддержала такое мнение Егора Егорыча Миропа Дмитриевна, – но душевно Аггей Никитич не может быть покоен, – это что тут?.. Скрывать нечего.
– Почему же не может? – спросил Егор Егорыч.
– Потому что Аггею Никитичу надобно устроить свое положение, – отвечала Миропа Дмитриевна, – они очень тяготятся службою своей.
– Службой? – переспросил ее Егор Егорыч.
Аггей Никитич между тем продолжал сидеть с понуренной головой.
– Он теперь майор, и ему предлагают даже быть начальником кантонистов, а это решительно Аггею Никитичу не по характеру! – рассказала за него Миропа Дмитриевна.
– Отчего же не по характеру? – воскликнул Егор Егорыч.
– Строгость там очень большая требуется! – заговорил Аггей Никитич. – Ну, представьте себе кантониста: мальчик лет с пяти вместе с матерью нищенствовал, занимался и воровством, – нужно их, особенно на первых порах, сечь, а я этого не могу, и выходит так, что или службы не исполняй, – чего я тоже не люблю, – или будь жесток.
– Куда же бы вы желали перейти? – интересовался Егор Егорыч.
– Я ничего не знаю и ничего не имею в виду! – проговорил Аггей Никитич.
– По почтамту нынче очень хорошие места, – вмешалась опять в разговор Миропа Дмитриевна, – это было бы самое настоящее для них место.
– Какое же место по почтамту? – вцепился как бы во что-то свое Егор Егорыч.
– Конечно, губернского почтмейстера; Аггей Никитич теперь майор, при отставке, может быть, получат подполковника, – толковала Миропа Дмитриевна, – не уездного же почтмейстера искать им места?
– Стало быть, вы совсем желаете оставить военную службу? – обратился Егор Егорыч к Аггею Никитичу.
– Желал бы, – отвечал тот, хоть по тону голоса его чувствовалось, что ему все-таки не легко было проститься с мундиром.
Егор Егорыч задумался на довольно продолжительное время.
– Я бы мог, – начал он, – заехать к Александру Яковлевичу Углакову, но он уехал в свою деревню. Впрочем, все равно, я напишу ему письмо, с которым вы, когда он возвратится, явитесь к нему, – он вас примет радушно. Дайте мне перо и бумаги!
Миропа Дмитриевна поспешила исполнить его требование. Егор Егорыч написал коротенькое, но внушительного свойства письмецо:
«Предъявитель сего письма – один из людей, в которых очень много высоких начал. Он желал бы служить где-нибудь в провинции в Вашем ведомстве. Посодействуйте ему: Вы в нем найдете честного и усердного служаку!»
Сколько Егор Егорыч написал в жизнь свою ходатайствующих писем – и перечесть трудно; но в этом случае замечательно было, что все почти его письма имели успех. Видно, он от очень доброго сердца и с искренним удовольствием писал их.
Все это более чем кто-либо поняла и подметила Миропа Дмитриевна: прежде всего она, конечно, понимала самое себя и свое положение; поняла, что такое Аггей Никитич; уразумела также очень верно, какого сорта особа Егор Егорыч. О службе Аггея Никитича в почтовом ведомстве Миропа Дмитриевна заговорила, так как еще прежде довольно подробно разведала о том, что должность губернского почтмейстера, помимо жалованья, очень выгодна по доходам, и сообразила, что если бы Аггей Никитич, получив сие место, не пожелал иметь этих доходов, то, будучи близкой ему женщиной, можно будет делать это и без ведома его!.. Словом, тут все было Миропою Дмитриевной предусмотрено и рассчитано с математическою точностью, и лавочники, видимо, были правы, называя ее дамой обделистой.
