В коричневом американском орехе
В коричневый американский орех удивительно мягких диванов не строились придержи поз, сервированных, поданных точно на блюде; размление тела, которого бляблая кожа – рук, ног, живота, отвисающих ягодиц, – пуговицами штанов перетянутая, точно клейкое тесто; оно, точно кляклыми пальцами, капало из-под костюма, которым когда-то парижский портной прошикарил.
Сияющая минеральным бессмертьем эмаль, – не лицо, – точно пломба, на корне зубном.
Коли снять, – будет яма, – из шерсти: меж умными мигами глаз, нижней челюстью, двумя ушами.
И – без парика!
Запыленный парик красный отсверк, как на смех, разбрасывает в фешенебельный лондонский штамп – с канде-лябрины: – под бронзой ламп!
– И – каемочка марли!
Танцмейстер, потрепанный и захромавший на обе ноги да, да: вид – гангренозного!
Нагло разинувши рот, снял с корней, точно бонза, под Буддой обряд совершающий, челюсть; ее положил под парик, чтоб она досыхала под лондонским штампом.
Тут – Англия, Франция, с их «друаделом»,
«друаде Ром»113 –
– «друадемор» –
– а не остров Борнео, – не чащи, в которых макаки, боа, какаду и которые рог носорога ломает.
Здесь все же отель, – где – под зеленоватое зеркало сдавши портфель, котелок, пальто, трость, из передней летит коридором Велес-Непещевич в разблещенных лаках, засунувши руку в карман; в нем – битка.
Уши слушают: точно бутылка огромною пробкою бохает рядом, в двенадцатом:
– Англия!
– Франция!
О, –
«Малакаки, Мандро, Домардэн, доктор
Про, проктор Дри, –
– или Дру –
– друа де мор», –
только визы транзитные на истлевающем листике: паспорта.
Молодо светом играли глаза, нарушающие впечатленье; «ничто», осознавши себя с облегченьем, с огромным, без штампов и виз, упиралося задницей в крепкое американское кресло; открылись вторые глаза, на себе разорвавшие первые, точно сорочку, в прекрасные фоны диванов, прислушиваясь, как в двенадцатом хлопает голосом этот Велес, – вероятно, кидаяся корпусом, черным квадратом; и – пяткою по полу щелкает.
О, суета сует!
