Братец, сын?
Черненький котик с подушки ей руку царапал:
– Брысь, брысь!
И ногой оттолкнув Владиславика, стрелками глазок нацелилась, припоминая тот самый (увидела перед «тем самым») свой сон, –
– как явился чернявый мальчишка во сне; он с кривою улыбкою (и Владиславик, когда остаются вдвоем, улыбается так) – ей протягивал ножик: «Ножом ты его» – Показалось: «Ножом ты – отца»; оказалось: «Ножом ты – меня!»
Еще вспомнилось: видели ж лужицу крови пред дверью отцовской квартиры; и видели, как незадолго до этого сел черномазый мальчишка пред дверью.
Расслышалось, как, прилетевши к окну, Вулеву с Мер-дицевичем, с Викторчиком, с Эвихкайтен, –
– Ссс… Слушайте!
– Ссс… ссс… ужассно!
– Сс… С ней!
Снег!
Так во сне приходил до рождения к ней Владиславик с ножом, чтоб… его она… этим ножом, если он в ней посмеет зачаться; им в ней преступленье оформилось; так из нее он вломился насильно из бреда кровей – в эти комнаты; он не рожденец, – а – взломщик; и ей с ним конфузно вдвоем: может, – вырастет серебророгий такой же; и –
– кто же он ей? –
– Сын… по матери!
– Брат… по отцу!
Уронив подбородок на пальчики, с ненавистью на мальчишку глядела, своим животом, растирая ковер и бодаясь ногами, расставленными, точно кошка, которая кинется – вот: расцарапать мышонка!
А он, точно старец, с карачек косился, ее урезонивая:
– Успокойтесь, пожалуйста: вы, – как вас звать-то, – мамаша, сестрица?
И – в двери сигнул Никанор.
– Леонора Леоновна, – так чч-то!.. Я вижу… Я… я… Вы – меня… Происходит недоразумение: я – объясниться пришел.
Но увидел, что – кинется, прыг от нее, защищаясь ладонями и закрывая собой Владиславика:
– Нет, нет… Не буду… Я, собственно, даже совсем не о «том»…
Вдруг:
– Отдайте мне – эдак-так, – и к Владиславику, – «шишика»: я ведь могу его взять к себе; вам все же – некогда; и – эдак-так – и наставник; так чч-то: на бульвар поведу; и – там всякое… Я…
А она с живота, – к финтифлюшкам, калачиком ноги, спиной к Никанору:
– Вы… вы… вы ведете себя, как мой враг; и вы – враг-враг-враг!
Затрепетал подбородком и штаниками:
– Леонора Леоновна, – я ли ваш враг?
А фальцет «Ундервуда», который надзекивал громко, всхрапнув, оборвался; и, – клин бороды над ним выставился.
– Вы с добрыднями вашими вертитесь между ногами, мешаете мне добродетелями, донкихотствами!..
– Вы что же выдумали? – с перефырками он. – Добродетелен?… Я?!?
Быстрым корпусом бросился к ней – на аршин:
– Я же… Я непорядочность сделал – такую, что вам и не снилось!
Гримасу состроивши, подал – ладонью: с бородки – под носик:
– Терпеть не могу добродетели, – взвизгнул, как будто накрыв ее в добром поступке, летел, размахнувшись, на дверь, чтоб… прирезать за дверью кого-нибудь.
Уже за дверью свирепо он выбросил в сумерок:
– Делай добро, брат, – не бойся!
И воздух резнул этот всхлип; и простроились светами стены; прорыв бирюзовый явился из туч.
Черным ходом, – к себе, бормоча.
Бормотал пусто воздух.
