Цитаты из книги Безбожный переулок

Когда-нибудь мы все снова будем алмазами. Через миллион или более лет.

Какие у них были стихи, господи. Какие стихи. Непостижимо, что в помойной Москве девяносто второго года, в сволочное самое время, посреди нигде, четыре этих мальчишки, ровесники Огарева, произносили, закидывая головы, помогая себе и Богу руками, слова, единственно возможные на свете, составленные в единственно возможном, волшебном порядке, который словно придавал смысл всему, словно оправдывал все, включая смерть, нищету, обман, тщету всего сущего, будущее бессмертие.

Любой педагог, любой священник или врач прошел через это горнило – психопатки, норовящие схватить тебя за член, чтобы хоть так добраться до Бога, запретного и недоступного. Иногда я с уважением думаю о кастрации. С нежностью – о целибате.

Протестанты, кстати, заменяют уныние ленью – и это многое объясняет. Очень многое. Ибо христианин, которому запрещено унывать, не брат христианину, которому запрещено бездельничать. И перерезанных, замученных, забитых во имя этого – легион.

Держала дистанцию безупречно. Ровно. Спокойно. Одним взглядом. Он сам потом научился так же. Как раз у неё. Смотреть так, чтобы самая зарвавшаяся сволочь тормозила на всём скаку, опасаясь врезаться в невидимую стену. Да что там – просто опасаясь.

Огарёва трясло – от жалости, от стыда – он не умел делать больно, не хотел, не должен был – и делал. Даже не больно – просто убивал. Снова. В очередной раз. Бездумно. Легко.

Маля оказалась увлекательнейшей книжкой, в которой десятки страниц – десятки! – были либо вырваны, либо вымараны так, что сквозь фиолетовые, с нажимом каляки-маляки можно было разобрать лишь несколько слов, которые никак не складывались в осмысленную фразу.

Тряпичные фиалки на лацкане, очки, так и не приплывшие никогда алые паруса.

Неточка носила свою непохожесть с царственной беспечностью. Точно мантию горностаеву, честное слово. И не просто мантию, а мантию, привычную с детства.

Кто не ужаснулся бы при мысли о необходимости повторить своё детство и не предпочёл бы лучше умереть?

То ночью, то днём, но почему-то всегда неожиданно, вскрикивали, приближаясь, поезда – отчаянно, будто раненые.

Знать, что никогда не отпустит. Не пройдёт. Никогда не зачерствеет, только и будет неделю за неделей, год за годом медленно высыхать, не теряя ни молекулы сладости, ни грана горя. А потом снова появятся ясноглазая женщина, смуглые дети, и солнце, которому нет больше равных нигде на земле, перепутает лапой твои волосы. Это никогда не пройдёт, Маля. Ты же знаешь. Всегда знала. Это будет всегда.

Берёг себя сам, не надеясь на других.

Другие умеют славно обтяпывать свои половые делишки, не вмешивая ни голову, ни сердце. Ничего, кроме яиц.

Можно не верить в противника. Даже в смерть. Но никогда нельзя недооценивать Бога.

Но – нет, ни помады, ни пудры, ни жалости к себе.

Прекраснее женщины, которая поправляет прическу, только женщина, в которую ты влюблен.

На самом деле ревновать было глупо – итальянцы отлично смотрели на женщин, очень правильно. С восторгом и аппетитом. На еду они смотрели точно так же.