Цитаты из книги Безбожный переулок

Оказывается, несуществующую связь рвать было ещё больнее, чем живые, смертные, человеческие отношения.

Почему, чёрт подери, эта любовь так болит?

Спадающей туфельки спелый, фисташковый стук, начал он. Все уважительно притихли. Большими глазами раскосой, роскошной косули безумно глядишь. Это знойные ветры надули соль Мертвого моря в излучины вскинутых рук. Огарев снова сел и не выходил из общаги несколько дней. Да и никто, впрочем, не выходил. Обычное дело. Молодость. Доблесть. Вандея. Дон.

Переговоры выигрывает тот, кто в любой момент может встать и уйти.

инвестировать надо в воспоминания. Единственная валюта, которая только растет в цене

Огарев, пылая ушами, стоял в общем ряду и – в первый и в последний раз в своей жизни – испытывал чувство сопричастности со своим государством, очень теплое, простое и грубое, как куча-мала. Больше ему с родиной побыть единым целым так и не удалось. Жаль, конечно. Но ничего не поделаешь. Уважение может быть только взаимным.

Я настолько русский, что это даже неприятно. Чистый спирт, ни на что совершенно не употребимый. Даже на дезинфекцию. Чтобы выпить или обработать рану, придется разбавить живой водой. Иначе сожжешь все к чертовой матери. В девяностошестипроцентной своей ипостаси спирт годен разве что для стерилизации. Неприятно осознавать себя стерильным. Неприятно осознавать себя вообще. Хоть капля другой крови придала бы моей жизни совсем другой смысл. Но – нет.

Вечная беднота. В ДНК проросший страх перед голодом.

Нет ничего человеческого во власти, которая основана на безнаказанности одних и обречённом ужасе других.

Огарёва даже не провожали ни в школу, ни в садик, да и никто никого не провожал – и это было лучшее время дня, совершенно свободное, особенно весной. Первый раз в этом году надетые шорты, холодок, кусающий бледные ещё, зимние коленки, гольфы, портфель, липкие кожурки тополиных почек. Подошвы щёлкали по тротуару – свежий, радостный, тоже очень весенний звук. Лучшие воспоминания детства. Полное одиночество.

Боль вообще не нужно терпеть. Это всего-навсего сигнал к действию.

Дуры были просто дуры. Типичная московская разновидность. Уютная жежешечка, сумочка, машинка, мимими. С разной степенью достоверности притворяется умной, сострадательной, тонкой. Живой. Кушает (sic!) в Delikatessen, постит котиков, участвует в протестном движении.

Это была такая радость, такое удовольствие – думать. Думать и понимать.

Это очень плохо, когда ты с другой планеты – и совсем один.

...где это видано, чтобы врач пошел лечиться, да еще и вовремя? Это непрофессионально, в конце концов. К тому же все равно мы все умрем.

Читать было даже интересней, чем жить.

Сама мысль о том, что кто-то может подумать об этой любви плохо, выворачивала, не давала жить.

Как и всякий ребенок, она нуждалась в простом повторении простых вещей. Детский мир – он ведь очень древний, примитивный, плоский. Три простодушных слона, перетаптывающихся на огромной черепахе. Мерное вращение целой вселенной вокруг одной неподвижной колыбели.