27. Нашли
Дмитрий Ильич Павлов с нетерпением ждал возвращения бродяжек, взявшихся доставить Макарку-Куликова. Из беседы с хозяином постоялого двора он узнал, что Куликов начал хворать и недавно чуть Богу душу не отдал.
– Только бы мне его благополучно в Петербург доставить, – думал Павлов, – а там пусть помирает, развяжет руки жене – несчастная женщина хоть право на помощь получит и от ребят избавится…
Прошло более трех часов. Павлов начинал уже тревожиться, как вдруг хозяин прибежал к его столу.
– Ведут, ведут, еле живого ведут под руки. Вот оттого и долго так…
Добрых пять минут еще прошло, пока компания из трех ободранных бродяжек подошла к постоялому двору. Павлов встретил их как дорогих гостей и, увидев Куликова, не узнал его – так он исхудал и переменился.
– Спасибо, братцы, вот вам за труды, – произнес Павлов, давая бродяжкам деньги и усаживая расслабленного Куликова.
– Вы меня не узнаете? – обратился к нему Дмитрий Ильич.
– Виноват, не могу признать.
– А помните с чиновником мещанской управы мы были у вас и спрашивали насчет паспорта, который вы продали в этапе.
– Помню, помню. Разве это дело не началось еще?
– Нет еще, и знаете, что вам придется ехать с нами в Петербург?
– О! Я не в состоянии теперь доехать!
– Живого или мертвого мы должны доставить вас в Петербург! В Орле нас ждет чиновник сыскной полиции… У меня извозчик ожидает, едемте сейчас!
– Не могу, не могу! Пожалуйста, спрашивайте что хотите, только оставьте меня здесь, я даже до Орла не в состоянии дотащиться!
«Новое несчастье, – мелькнуло в голове Павлова, – он действительно очень плох и не доедет до Петербурга!»
– Умоляю вас, дайте мне, пожалуйста выпить водки, – попросил Куликов, – горит в горле, жжется внутри!
– Голубчик, тебе водка яд, постарайся удержаться; нам ведь необходимо тебя везти в Петербург во что бы то ни стало!
– Слушайте, добрый господин! Поверьте мне, дураку! Я пью тридцать три года и знаю хорошо свою натуру! Если вы не станете давать мне водки, я слягу и скоро помру, а если вы будете держать меня постоянно во хмелю, я доеду, пожалуй, и до Парижа! Только не давайте мне опохмелиться совсем! Вот я вторую неделю не пью, целовальник не отпущает больше в кредит, и я болен, умираю. С каждым днем все хуже и хуже! Верьте, господин, что я только и живу, покуда пьян! Сам знаю, что непутевый я человек, злодей семьи своей, но что же могу сделать?! Ну, смотрите вот, какой я работник сейчас! А напьюсь и оживу!
– Напьешься и совсем сляжешь! Доктора…
– Не говорите про докторов! Ничего они в нашей натуре не понимают, потому что они немцы и немецкую науку превзошли! А что русскому здорово, то немцу смерть! Давайте любого доктора, пусть выпьет залпом косушку сивухи в кабаке. Он тут и готов будет, а для меня две косушки порция! Выпил две косушки – и я молодцом! Я не зря вам сказываю! Тридцать лет пробую на себе. Только вот одно горе: что дальше, то больше водки нужно, а она дорога, проклятая! Прежде довольно бывало две-три косушки в день, а теперь пять-шесть выпиваю – и то не пьян! Вы думаете, я не работаю или ворую деньги на пьянство? Ни-ни! Во как работаю! По двое суток иногда кругом работаю, хорошие деньги зашибаю, а семье помогать не в состоянии: дорога водка! Мало выпью – работать не могу; много выпью – все деньги пропиваю! Вот жисть наша постылая! – Куликов говорил это с увлечением и с таким убеждением, что колебавшийся Павлов приказал наконец подать полуштоф.
«Все равно, – подумал он, – в теперешнем виде его не довезешь до Петербурга, а пьяный, может быть, и в самом деле он бодрее!»
Когда слуга принес бутылку водки, Куликов задрожал весь от радости и потянул трясущиеся руки к столику. Он выпил залпом стакан, другой, третий и каждый раз, чмокая, потирал живот.
– Вот, вот, спасибо вам, вот отлегло, теперь лучше, теперь мне хорошо.
– Вы закусили бы, съешьте что-нибудь!
– Не могу. Я не закусываю. Так лучше.
Он оживился. Потухшие глаза забегали. Руки перестали трястись. Видимо, он сделался бодрее.
– А водку-то вам подали не ту, что мы пьем! Ароматная, мягкая. Дозвольте прикончить бутылочку!
– Не много ли будет?
– Ни в жисть! Этой водки хоть ведро можно выпить! Одно благоухание!
– Пейте, мне не жалко.
Куликов схватил бутылку, с любовью поднял ее в воздух, меряя, сколько там еще осталось влаги, и налил стакан.
– Ах, барин, есть ведь люди, которые сколько хотят могут пить такую водку! Счастливцы! А тут и сивухи-то подчас на коленях не выпросишь! И отчего это наша водка не такая?! Она жжет внутри, воняет и водой отдает, а эта – хрусталь. – Куликов не переставал восхищаться, пока не вылил остатки бутылки в стакан. Печально отодвинул он пустую бутылку в сторону и встал:
– Ну, теперь поедем в Орел, – произнес он, – вот мне и лучше, гораздо лучше. Благодарю вас, очень, очень благодарю.
– Я обещаю вам все время, – сказал Павлов, – пока вы будете ехать в Петербург, давать такую водку, сколько вы в состоянии выпить.
– Благодетель вы мой, нельзя ли с вами за Париж куда-нибудь, на край света уехать! Только, только… – Он утер рукавом своей грязной блузы набежавшую слезинку. – Только семья-то моя верно не евши сидит!
– Не беспокойтесь, я дал вашей жене восемь рублей и, когда мы уедем, дам еще двадцать пять.
Куликов повалился в ноги Павлову.
– Кормилец, благодетель истинный наш, да за что милость такая!
– Встаньте, встаньте, пора ехать. Не стоит благодарить, я ведь не для вас это делаю!
Они тронулись в путь, все радостные, довольные. Павлов был на седьмом небе: он не рассчитывал на такой быстрый успех поисков; Куликов не мог еще переварить «чудной» водки; извозчик хорошо отдохнул и закусил на господский счет; даже клячонка после долгой стоянки бодрее бежала, мотая головой и размахивая хвостом. Солнышко палило меньше. День давно перевалил за двенадцать, и воздух был свежее, не так было душно. Торжествующий, довольный Павлов вошел в гостиницу. За ним следовал Куликов.
– Чиновник Иванов у себя? – спросил он коридорного.
– Дома нет.
Он вошел в номер.
– Неужели нашли, – встретил их Иванов.
– Еще бы! В лучшем виде!
– Да вы лучше нас производите обыск!
– Еще бы не лучше! Для меня это дело всей жизни, надежда, может быть, счастье, а для вас поручение за номером таким-то и только! Сбыл «поручение» с рук, и дело в шляпе!
– Так это вы Куликов? – обратился Иванов к блузнику.
– Я, – важно ответил Куликов, выпятив вперед грудь и заложив руки за спину. После выпитой бутылки «чудной» водки, он как-то возгордился, почувствовал себя если не барином, то во всяком случае человеком с весом и достоинством. Водка в одно и то же время оживила его и воскресила энергию, возбудила нервную систему.
– Так! Только не мешало бы, – обратился Иванов к Павлову, – переменить ему костюм. В таком виде его неудобно везти.
– Разумеется. Мы сведем его в магазин и оденем с головы до ног. А пока нужно отправиться всем вместе в управу для засвидетельствования его личности и удостоверить, что другого Куликова Ивана в составе мещанского общества города Орла не значится.
– Идемте.
– Мне хотелось бы сегодня же выехать в Петербург.
– Едва ли.
– Ваше благородие, – произнес Куликов, вертя в руках фуражку.
– Что? – отозвался Павлов.
– Стыдно мне, но явите божескую милость.
– Чего вам, говорите!..
– Дозвольте один только стаканчик для храбрости, перед дорогой.
– Хорошо, хорошо.
Куликов повернулся на одном каблуке и исчез в буфете.
– Надо за ним все-таки присматривать, – заметил Иванов, – не улизнул бы он от нас.
– Не улизнет! Он так счастлив, что пьет хорошую водку и знает, что семья обеспечена. Вы видите, каким он фертом, а посмотрели бы два часа тому назад, когда его привели под руки; казалось, прямо в больницу надо везти! Удивительно на него влияет водка!
– Это на всех алкоголиков так! Однако поедемте.
Куликов ждал уже их у подъезда. Он облизывался и хитро посматривал на господ; вместо разрешенного стаканчика он выпил за буфетом четыре и повелительно приказал:
– Поставьте в наш общий счет из номера первого.
В управе не встретилось никаких недоразумений.
В присутствии всего состава членов и старосты управы Иванов сделал опрос Куликова.
– Как звали того арестанта, которому ты продал за пять рублей паспорт?
– Макарка-душегуб.
– Как он выглядел?
– Крепкий, коренастый мужик, лет сорока, светлые волосы, глаза навыкате.
– Ты подружился с ним?
– Да, мы сошлись хорошо. Он рассказывал, как зарезал немца, купеческую семью в Петербурге и отрубил голову любовнице, которая хотела его выдать полиции; как в Саратове его нанимали убить старого мужа одной барыни, а он, получив пятьсот рублей по условию, ограбил еще убитого тысячи на полторы. Много чего он рассказывал.
– Как же ты такому разбойнику отдал свой паспорт?
– А мне-то што? Ведь он заплатил пять рублей!
– Заплатил! Ты помог ему бежать, он еще загубил несколько душ.
– Так он загубил, а не я. Мне-то што?!
– Дурень! Если бы ты не поменялся кличками, он не убежал бы.
– Он?! Да он раз двадцать бегал! Не я, так другой поменялся бы. Там желающих за пять рублей было много. Это он из дружбы согласился у меня взять паспорт. Все ведь просили: «Возьми, да возьми». А он мне предпочтение сделал! Спасибо ему!
– Ты после не встречал его?
– Ни-ни. Да где же встретить, я из Орла не выезжал.
– И раньше не встречал?
– Ни-ни…
– А если его теперь показать тебе, ты узнаешь?
– Еще бы! Как не узнать! Почитай два месяца вместе шли, да и рожа-то у него приметная.
Иванов составил протокол допроса, который подписали все присутствовавшие. Затем были произведены выемки из книг. Кроме Куликова Ивана и родного брата его Петра, безвыездно живущего в Орле, никаких Куликовых в составе орловских мещан нет, и последние четыре года управа паспортов на имя Куликова никаких не писала. Очевидно, в паспорте петербургского Куликова подчищен год или самый паспорт фальшивый.
Члены скрепили выписки из книг своей подписью.
– Теперь все формальности окончены, – произнес Иванов, – позвольте заявить управе, что, согласно предписанию его превосходительства, господина начальника сыскной полиции и в силу данного мне уполномочия, я арестую Куликова для отправки в Петербург.
Куликов, несмотря на хмель, который разом вышел у него из головы, вскрикнул и повалился в ноги Павлову.
– Что же это вы обманули меня?! За что вы меня губите?!
– Кто тебя губит, голубчик, что ты, успокойся! Ведь я тебе говорю, что вместе поедем в Петербург.
– Поедем! Хорошая поездка! Это полгода в этапе идти арестантом.
– В каком этапе? Ты с нами во втором классе поедешь сегодня же с курьерским поездом.
– Вы все шутите, ваше благородие!
– Какие шутки! Пойдем, мы тебя сейчас оденем таким барином, что любо! И водки еще выпьешь! На, снеси жене 25 рублей.
Куликов встал, все еще не совсем веря Павлову. Они раскланялись в управе и только что хотели идти, как увидели у входных дверей прятавшуюся оробевшую Куликову.
– А вот и жена, отдай ей деньги и простись, – сказал Павлов.
Куликов подошел к жене и, нахмурившись, передал кредитку. Как ни любил он семью, а отдать деньги было жаль. Дадут ему водки или нет, это еще вопрос, а на «бумажку» он мог бы жить целый месяц беззаботно, расплатиться в кабаках, восстановить кредит.
Куликова приняла бумажку тоже нехотя. Она со страхом смотрела на господ. Верно смеются господа, сейчас отымут бумажку и еще ее, пожалуй, в тюрьму посадят. Дети опять останутся голодными. А за что? Она и не просит вовсе. Она знает, что даром никто таких капиталов не бросает. В своей жизни такой большой бумажки она и не держала никогда в руках.
– Простите меня, грешную, – шептала она, – не губите, возьмите назад.
