23. В поисках
Павлов так и не мог сговориться с «дурой бабой» – зачахлой, замученной женою пьяницы Куликова. Он решил наконец обратиться к содействию местной полиции, которая должна же знать, где известные пропойцы обыкновенно проводят время. Действительно, пристав 2-й части, ведающий квартал, где жил и Куликов, очень любезно сообщил, что все орловские пропойцы обыкновенно бродяжничают на постоялых дворах окрестностей Орла или же по линии большого шоссе на 3, 7 и 9-й версте, где находятся кабаки и притоны. Если во всех этих пунктах не окажется «искомого», то значит, он уехал в Курск или Харьков и товарищи-пропойцы наверняка знают его маршрут. Павлов был очень благодарен за указания и решил ехать один, потому что таскать за собой эту полуидиотку не имело никакого смысла. Куликова страшно перепугалась, опасаясь, что барин потребует обратно пять рублей, но барин дал ей еще три рубля и отпустил домой, не сделав никакого упрека; он просил только, если Куликов вернется в его отсутствие, непременно задержать его и не выпускать из дому.
В тот же день, несмотря на проливной дождь, Павлов взял хорошего извозчика и поехал по кабакам.
Мрачную, смрадную и убийственную атмосферу представляют кабаки петербургские или московские, но притоны пьянства в провинции еще вдвое трущобнее! Здесь уже ничем не стесняются и никаких границ безобразий не признается! Кабаки занимают чуть ли не курную избу, в которой пьют, скандалят, дерутся, спят и, выспавшись, начинают опять пить, снимая с себя и отдавая целовальнику все постепенно до последней рубахи. В кабаках царят полумрак, облачная, смрадная атмосфера, самая убогая обстановка и грубость обхождения до глумления, издевательства. Казалось, что если пьяница однажды попал в эти дебри порочной слабости к вину, то он потерял все права человека и превратился в какую-то жалкую парию, над которой властвует и царствует целовальник. А это владычество горше и пагубнее всякого иного!
Трудно описать, с каким отвращением Павлов, никогда не посещавший вообще никаких трактиров и не пивший ничего хмельного, начал осмотр постоялых дворов, да еще вечером, в дурную погоду, когда население притонов достигает крайних пределов.
В первом постоялом дворе у него закружилась голова, начало мерещиться в глазах, и он едва не лишился чувств. Целовальник, увидав непривычного посетителя, поспешил к нему с предложением услуг:
– Пожалуйте наверх, там есть комната почище.
– Благодарю вас, мне не нужно комнаты, – ответил Павлов, – я зашел только узнать, нет ли тут Куликова Ивана? Вы знаете Куликова?
– У нас по фамилии никого не называют. Мы фамилии не знаем. Как его прозвище?
Павлов остановился в недоумении: прозвища Куликова он не знал и не догадался хоть это узнать у его жены.
– Кто он, откуда, как выглядит? – продолжал допрашивать целовальник.
– Он башмачник из Орла, Иван, лет двадцать пьет запоем, в Питере был и этапом выслан.
Целовальник зажмурился, стараясь припомнить по этим приметам своего посетителя.
– Нет, башмачника орловского у нас нет. Может быть, не башмачник? Закройщик из Орла у нас есть, только того не Иваном звать…
Павлов поспешил выскочить на свежий воздух. Он видел, с каким пристальным вниманием все гости кабака смотрели на него. А он, бледный, с разболевшейся головой, стучавшими висками, едва стоял у стойки.
На воздухе ему сразу сделалось лучше, и он скоро пришел в себя. Извозчик повез его в другой кабак. Обстановка и все атрибуты те же, только этот притон еще больше и многолюднее. Павлов предложил тот же вопрос о Куликове и опять описал его приметы. Целовальник, не задумываясь, ответил:
– Такого не знаем…
– Но, помилуйте, ведь он двадцать лет пьянствует запоем: неужели не приходилось вам его видеть?!
– Вам нужно кличку его знать, а иначе не найдете.
– Да где же я узнаю его кличку?!
– Не могу знать! А вам зачем, собственно, понадобился какой-то пропойца? Какой толк от него?
– Нужно…
Павлов не хотел вступать в пространные объяснения при толпе любопытных слушателей и вышел из кабака.
Оставалось еще шесть притонов около Орла и затем четыре на шоссе.
– Не лучше ли, барин, вернуться вам теперь, – предложил извозчик, – а то ночное время наступает, как бы греха не вышло! Бродяги нарочно заведут с вами спор, а после…
– Что после?
– Оберут, а нет, так и укокошат! Тут это недолго! И концов опосля не сыщешь. Смотрите: в эту пору никого здесь проезжих не бывает!
Павлов согласился. Действительно, ночью трудно производить поиски. У него есть еще два дня. Лучше он заедет к Куликовой и осведомится насчет клички-псевдонима ее мужа. Повидается с сыщиком, посоветуется.
– Ну, поезжай в город, – приказал он, – а завтра пораньше подай утром, мы опять сюда приедем.
Извозчик ударил кнутом и поехал полной рысью. Ему самому хотелось выбраться из этого глухого квартала, где и для извозчика небезопасно. Оборванные бродяги ходят группами, толпами и нередко нападают на проезжающих и проходящих. Павлов вернулся в номер гостиницы. Сыщик еще не спал и окликнул его:
– Ну что, нашли?
– Больно скоро хотите, – произнес недовольным тоном Павлов и, не вступая в дальнейший разговор, начал укладываться.
Наутро, чуть свет, Павлов проснулся. Утро было чудное, ясное, теплое. Дружный хор певцов природы разбудил его. Ему не спалось, и душа рвалась скорее, скорее на поиски, а затем в Петербург, где с таким нетерпением ждет его она. Странно, как это до сих пор он не замечал, что она ему дороже всего, что она наполняет его мысли и все существо! Как ни заглушал он этого чувства, казавшегося ему преступным, как ни боролся он со своим увлечением при помощи старинных поучений святых отцов церкви, все-таки страдальческое личико Гани рисовалось в его воображении и заставляло его думать о «чужой жене».
Сыщик крепко спал еще, когда Павлов вышел из гостиницы и направился к хижине Куликовых. Дуры-бабы он не застал уже дома. Она была на поденщине.
– Опять неудача! Судьба сама меня преследует! Нехорошее, видно, дело я задумал! Чужую жену у мужа отбиваю! Господи! Да разве я отбиваю?! Ведь я одного слова никому не сказал! И не видел Гани с тех пор, как она невестой стала другого! Из мыслей выкинул совсем! Вот пусть будет воля Божия! Объеду все кабаки, побываю везде и обратно в Питер. Судьба – так судьба! Забуду и думать о ней! Непременно забуду!..
Павлов вернулся в гостиницу, где ждал его уже извозчик. Он молча сел и велел ехать.
День начинался жаркий, почти знойный. Солнышко палило, но Павлов не замечал его. В нем происходила внутренняя борьба, заставлявшая его сильно страдать. Многолетние убеждения, привычка, голос совести, веры, религии боролись с каким-то щемящим чувством сердца, которое помимо его воли рисовало образ Гани. Одно из течений его внутреннего «я» должно было пожрать, уничтожить другое, а между тем оба чувства ему были одинаково дороги и расставаться с ними было невыразимо тяжело. Интересуясь «чужою женою» (слово «люблю» пугало его), он грубо нарушал основы своей церковной миссии начетчика и пастыря староверов. Отказаться же от Гани он был не в силах. Компромиссы не давались его прямой, честной натуре. Обманывать он не умел ни себя, ни других.
– Пожалуйте, барин, кабак Судакина, – вывел его из раздумья извозчик, остановившийся у ворот полуразрушенного деревянного дома с запертыми ставнями.
– Да ведь он закрыт, – произнес Павлов, не выходя с дрожек.
– Нет, не закрыт, это они от жары закрывают… День сегодня знойный, – ответил извозчик и, соскочив с козел, постучал в ставни кнутом.
Ставня приоткрылась, и высунулась голова с густыми кудрями самого Судакина.
– Скажите, пожалуйста, – обратился к нему Павлов, – нет ли у вас Куликова Ивана, сапожника из Орла?
– Нет.
И голова скрылась.
– Теперь куда? – спросил извозчик.
– Дальше… Надо все кабаки и постоялые дворы объехать.
Извозчик почесал в затылке, дернул вожжи, чмокнул губами, и лошаденка потащилась. Жара становилась нестерпимой. Ехать приходилось по открытым местам. Пот крупными каплями выступал на лбу Павлова, но он не обращал ни на что внимания. Поочередно они останавливались у каждого вертепа, везде Павлов предлагал один и тот же вопрос, получая в ответ:
– Нет…
С покорным терпением велел он ехать на третью версту, потом седьмую и девятую.
«Сегодня же поеду в Курск, оттуда в Харьков и затем обратно в Петербург», – думал он.
Лошаденка тащилась под палящим солнцем почти шагом. На дороге не видно было ни проезжих, ни прохожих. По сторонам пыльной дороги шел мелкий кустарник и болотистые кочки. Три версты они тащились более часа.
– Барин, дозвольте здесь лошадку накормить, – взмолился извозчик, – совсем измучилась.
– Покорми. Сколько же тебе времени нужно?
– Часа три. Отдохнуть же надо, а то и поесть можете!
– Делать нечего. Но что я буду тут три часа делать?
Павлов вошел на постоялый двор, велел поставить себе самовар и дать закусить на вольном воздухе. Хозяин вынес столик на завалинку и предложил приготовить яичницу на молоке.
– Отлично, – согласился Павлов. – А что, любезный, не знаешь ты пропойцу башмачника из Орла, Куликовым звать?
– Не могу знать. Это вам, барин, лучше у товарищей его порасспросить. Тут у нас двое есть из Орла. Прикажете позвать?
– Позови, позови, голубчик.
Через несколько минут на столе появился самовар, яичница. Павлов с большим аппетитом принялся за завтрак. Хозяин привел двух оборванцев с подбитыми, припухшими физиономиями.
– Куликова из Орла они не знают, – произнес он, – у них по фамилии не зовут никого. Надо имя или прозвище знать.
– Имя Иван Степанов.
– И-ван? – протянули бродяги. – Такого не слыхивали.
– Башмачник он, – продолжал Павлов, – в Петербурге был, оттуда этапом выслан. У него жена, дети…
– В Пи-те-ре, постойте. Есть такой из Питера, башмачник, годов двадцать пьет.
– Вот, вот, он самый!
– Только его не Иваном, а Макаркой прозывают.
– Как Макаркой?!
– Так, его все Макаркой прозывают. Он, слышь, в этапе шел Макаркой, так потом и прозывать стали!
Павлов торжествовал.
– Он и есть! Он, он! Макаркой назвался, а по-настоящему Куликов. Где же он?
– Он там в пригороде у Судакина.
– У Судакина я спрашивал.
– Да вы спрашивали Ивана Куликова, а он Макарка.
– Голубчики мои, если бы вы сбегали к Судакину и привели его. Это три версты – вы мигом слетаете, а я подожду, лошадь ехать теперь не может. Я вам по три целковых дам!
– По три? С нашим удовольствием. Через полтора часа предоставим. Алеша, бежим? – обратился один бродяга к другому.
– Бежим.
– Так вы, барин, пообождете нас?
– Еще бы! Разумеется, обожду.
Бродяги убежали. Хозяин, довольный, услуживал Павлову.
– Удивительно, барин, какое такое дело у вас может быть до Макарки. Это самый непутевый человек: он в этапе паспорт даже продал и Макаркой прозвался; вот его теперь так и прозвали. Горе с ним семье-то. Дочь его, слышь, шестнадцати-семнадцати лет, сбилась с пути и теперь тоже пьет. В отца, знать, пошла. А жена с малютками из сил выбивается на поденщине. Цены-то у нас на бабьи руки дешевы. Больше гривенника платы не дают за день, а как на гривенник с малыми ребятами просуществуешь. Угол пятак стоит. Да и гривенник-то не кажинный день заработаешь.
– Неужели никто не поможет ей?
– Кому помогать-то? Народ у нас бедный, сами перебиваются, а у ней все-таки муж есть, должен попечение иметь.
– Нельзя разве его заставить работать, наказать?
– Некому наказывать. У мещан никакого начальства нет и взыскать некому.
– А старшина их?
– Старшина, управа только для сбора повинностей существуют. Больше им дела ни до чего нет. Они не входят в жизнь своих мещан. И сколько у нас, барин, таких жен и дочерей, как Куликовы! Измор один, а не жизнь! В двадцать пять лет старуха старухой! Лица нет! Кожа да кости!
– Несчастные!
– А вам зачем же, барин, Куликова-то надо?
Павлов рассказал всю историю с Макаркой-душегубом, назвавшимся Куликовым.
– Ишь дела-то какие! И у вас в Питере-то, знать, живут не лучше нашего! Эх, за грехи, видно, Господь прогневался на Русь православную.
