Цитаты из книги День саранчи

– Не люблю людей, которые не пьют. Это не по-компанейски. Они смотрят на всех свысока, а я не люблю людей, которые смотрят свысока.

Облачение на Гомере было потешное. Он явился в просторных полотняных брюках голубого цвета, желтой рубашке навыпуск и шоколадном фланелевом пиджаке. Не выглядеть смешным в подобном наряде мог только негр, а мало кто был не похож на негра, как Гомер.

Своим раболепием он напоминал неуклюжую забитую собаку, которая вечно ждет пинка и даже желает его, отчего искушение ударить становится непреодолимым.

Подобно многим, он любил только те страдания, которые причинял себе сам.

Он заметил также, что у Гарри, как у многих актеров, очень мало затылка и макушки. Голова состояла почти из одного лица, как маска, а между бровей, на лоб и от носа к углам рта пролегли глубокие борозды, пропаханные годами широких улыбок и мрачных нахмуриваний. Из-за них он ничего не мог выразить тонко и точно. Они не допускали оттенков чувства – только превосходную степень.

Он хотел вымолить у нее поцелуй, но боялся – не того, что она откажет, а того, что постарается сделать его бессмысленным.

Слезы помогают тем, у кого еще есть надежда. Выплакавшись, они чувствуют облегчение. Но лишенным надежды, как Гомер, – тем, чье страдание исконно и неизбывно, – проку от слез нет. У них ничего не меняется. Они обычно знают это, но удержаться от слез не могут.

Слезы помогают тем, у кого еще есть надежда.

Эти мысли испугали его, и он кинулся в дом, надеясь оставить их, как оставляют перчатки. Он вбежал в спальню и бросился на кровать. Он был так наивен, что думал, будто во сне мыслей нет.

Она сияла, как новая ложка.

Возможно, что в самом начале своей сценической карьеры Гарри паясничал только на подмостках; теперь же он паясничал беспрестанно. Это был его единственный способ самозащиты. Он обнаружил, что люди в большинстве своем не станут лезть из кожи вон, чтобы наказать шута.

Звала она не к наслаждениям, а к борьбе, изнурительной и жесткой – не на любовь, а на смерть. Броситься на нее было бы все равно, что броситься с небоскреба. Такое делаешь с криком. И на ноги встать уже не надейся. Зубы твои вгонит в череп, как гвоздь в тесину, и хребет будет сломан. Вспотеть или зажмуриться и то не успеешь.

Он ничего не мог ей предложить – ни денег, ни красоты, а она могла любить только красивого мужчину и только богатому позволила бы любить себя. Тод был «отзывчивый мужчина», и ей нравились «отзывчивые мужчины», но только как друзья. Фей не была выжигой. Просто она рассматривала любовь в особой плоскости, на которой мужчина без денег и красоты не удерживался.

Что может быть грустнее подлинного уродства?

Сталь, камень и кирпич смиряют фантазию строителя, вынуждая его распределять нагрузки и напряжения, ставить углы отвесно; а гипсу и картону закон не писан – даже закон тяготения.

The bottle was empty. She asked her husband to go to the corner drug store for some gin. He refused with a single, curt nod of his head. She tried to argue with him. He ignored her and she lost her temper. “Get some gin!” she yelled. “Get some gin, you bastard!”

After a long night and morning, towards noon, Miss Lonelyhearts welcomed the arrival of fever. It promised heat and mentally unmotivated violence.

The man said that there was still plenty of deer at the pond because no yids ever went there. He said it wasn’t the hunters who drove out the deer, but the yids.

“Do you know why he lets me go out with other men? To save money. He knows that I let them neck me and when I get home all hot and bothered, why he climbs into my bed and begs for it. The cheap bastard!”

He discovered a group of his friends at the bar. One of them was complaining about the number of female writers. “And they’ve all got three names,” he said. “Mary Roberts Wilcox, Ella Wheeler Catheter, Ford Mary Rinehart...” Then someone started a train of stories by suggesting that what they all needed was a good rape.