Цитаты из книги Вчерашний мир

Мы верили – и весь мир тогда был с нами, – что с этой войной пришел конец «всем войнам вообще»: хищник, который опустошает наш мир, усмирен и даже уничтожен. Мы верили в замечательную программу Вильсона, которая полностью совпадала с нашей...

Никогда в Европе не было столько доверия, как в первые дни мира. Ибо теперь появилась наконец на земле возможность для создания давно обещанного царства справедливости и братства, теперь или никогда решалась судьба единства Европы, о котором мы мечтали. Ад остался в прошлом. Что после него могло еще нас испугать?

Вступление Америки в войну убедило всех, у кого не помутнело зрение и не испортился слух от патриотических фраз, что немецкое поражение неотвратимо.

Сыном двух наций был Ферруччо Бузони, по рождению и воспитанию итальянец, по образу жизни немец. С юношеских лет никого из виртуозов не любил я до такой степени. Когда он сидел за роялем, его глаза излучали чудесный, волшебный свет. Без всяких усилий его руки творили музыку неподражаемой красоты...

Франс Мазерель... своими гравюрами на наших глазах, запечатлевая на дереве ужасы войны, создал непреходящую художественную память о войне – эти незабываемые черно-белые листы, по силе и страсти не уступающие даже «Desastros de la guerra» [«Бедствиям войны»] Гойи.

Распрямляющая спину, ободряющая сила, которую в ту пору излучал Роллан, один или почти один противостоявший бессмысленной ненависти миллионов, принадлежит к тем неуловимым явлениям, которые не поддаются никакому измерению или учету. Лишь мы, свидетели того времени, знаем, что значила тогда его деятельность, его личность и его беспримерная стойкость. Он стал хранителем совести обезумевшей Европы.

Я прекрасно понимал, что друг, стоявший передо мной [Ромен Роллан], – величайший человек современности, что он – чистая совесть Европы. Только теперь я мог оценить, как много он сделал и делает своей самоотверженной борьбой за взаимопонимание.

И от него [от священника] я услышал слова, которые никогда затем не забывал... «Мне уже шестьдесят семь лет, и я многое видел. Но я считал невозможным подобное преступление человечества».

«Ведь вы, слава богу, никогда не принадлежали к бездумным глашатаям войны. Вот и сделайте там все возможное, чтобы поскорее покончить с нею»... Я был до некоторой степени обескуражен тем, что так откровенно высказал один из высших чиновников австрийского министерства в разгар войны.

Эта драма [«Иеремия»] стала первой из моих книг, которую я ценил... Теперь, в первый раз, у меня было ощущение, что я говорю одновременно и от своего имени, и от имени времени. Пытаясь помочь другим, я в ту пору помог и себе: моему самому личному, самому интимному произведению, наряду с «Эразмом», который помог мне преодолеть подобный кризис в 1934 году, в дни Гитлера. Работая над этими трагедиями, я уже не страдал так тяжко от трагедии времени.

С самого начала я не верил в «победу» и лишь одно знал наверняка: даже если ее можно добыть неисчислимыми жертвами, она не оправдает эти жертвы.

Мы [Роллан и я] писали друг другу регулярно, и эта наша переписка продолжалась затем свыше двадцати пяти лет, пока Вторая мировая война – еще более бесчеловечная, чем первая, – не прервала всякую связь между странами.

Всю свою жизнь она [Берта фон Зутнер] посвятила одному: предотвратить новую войну, вообще покончить с войной. Она написала роман «Долой оружие!», имевший огромный успех, организовывала бесчисленные встречи пацифистов, но главная ее победа была одержана над Альфредом Нобелем, изобретателем динамита; она пробудила в нем раскаяние, и, чтобы искупить зло, причиненное его открытием, он учредил Нобелевскую премию за мир и международное взаимопонимание.

...Вся наша жизнь окутана тайной и как мало мы знаем о людях, живущих бок о бок с нами.

Опыт подсказывает, что реконструировать факты той или иной эпохи в тысячу раз легче, чем ее духовную атмосферу. Она проявляется не во внешних событиях, а скорее в мелких, частных эпизодах...

С первого же взгляда я угадал в нем [в Роллане] человека, который в решающий час станет совестью Европы.

Мы говорили о «Жан-Кристофе». Роллан объяснил мне, что ставил здесь перед собой троякую задачу: попытаться заплатить долг благодарности по отношению к музыке; выступить в защиту европейского единства и призвать народы опамятоваться. Теперь каждый из нас должен действовать – каждый на своем месте, в своей стране, на своем языке.

Толстой прислал ему [Роллану] знаменитое письмо, которое по достоинству может быть оценено как «человеческий документ».

И вот завязалась дружба [с Ролланом], которая, подобно дружбе с Фрейдом и Верхарном, стала самой плодотворной в моей жизни, а в иные часы даже путеводной.