Живое о живом

​ Предисловие. На ЛЛ, у меня сложилась репутация чудака, с нежно-придурковатыми рецензиями, (рецензии-лунатики) и многие ко мне относятся несерьёзно, что довольно болезненно, особенно если жизнь к тебе относится несерьёзно. А между тем, когда-то, на лл, я получил премию как лучший автор статей. Меня приглашали к сотрудничеству в московский музей Марины Цветаевой. Что любопытно, не после моих статей, а после рецензии на Цветаеву. Одна моя подруга, хорошая и умершая писательница, говорила мне, что мои рецензии хорошо бы издать отдельной книгой. Но жизнь такова, что если ты пишешь эксклюзивные и хорошие статьи, в «рецензиях», к ним не относятся серьёзно. Всё равно, если бы в парке, вам налил роскошное французское вино, человек в костюме ангела или арлекина. Многие бы не поняли этого маленького чуда, что это дорогое вино. Статью об этой удивительной и ныне забытой поэтессе Серебрёного века, я писал 5 лет назад. Данная статья — дополненная.

………….….………...

Взгляни на дом свой, ангел. Орфейным взглядом обернувшейся памяти что-то в нас смотрит на Серебряный век русской поэзии: там, женская душа, и мужская, как два симметричных крыла андрогина, впервые так пророчески и творчески выровнялись. Но почему же, творчески свободные, мы всё чаще оглядываемся? Почему нас так манят люди лунного света, как сказал бы Розанов? Может, мы что-то утратили в своей свободе и творчестве? И почему такая неизъяснимая грусть у этих голубых, усталых плеч обернувшегося взора?

Вскрик камня во тьме — отблеском лунным: Эвридика в пещере. Эвридика — пещера. Ангел стоит, у зацветшего, как сакура, распрямлённого крыла, ожидая на свидание что-то несказанное, нежное. Но его нет. Что-то не так. Глаза и сердце привыкают к сумраку, видят страшное в той лунной эпохе: в муке умирает поэтесса Мирра Лохвицкая, сестра Надежды Тэффи: одиночество, невыносимые сердечные боли и спасительный холодок опиума на губах, и забытьё на два дня, и сладостный бред, похожий на грустную сказку или чью-то судьбу.

А вот Анастасия Чеботаревская: феминистка и поэтесса, жена Сологуба: бросается осенью с моста, не в силах пережить сумерки ада советского безвременья, гибель Блока и мытарства надежды (Эвридиковой) — не выпускали из Ада. Её обезображенное тело вынесло весной на белой, как крыло, льдине, напротив дома убитого горем Сологуба. Нина Петровская, поэтесса и любовница Бальмонта: встала на колени, как при молитве, засунула голову в духовку, и включила газ. И, наконец, Надя Львова: поэтесса и любовница Брюсова: у неё был маленький недостаток, как и у многих из нас: она не могла выговаривать «к» — инжал, уст, рыло… Несчастный, заколотый под кустом ангел, над которым подсмеивались. На предсмертном письме Нади, хотелось бы остановиться подробнее: косвенно, оно как бы говорит и о героине статьи.

И мне уже нет сил смеяться и говорить тебе без конца, что я тебя люблю, что тебе будет со мной совсем хорошо. Как хочешь — «знакомой, другом, любовницей, слугой» — какие страшные слова ты нашёл! Люблю тебя — и, чем хочешь, — тем и буду. Но не буду «ничем», не хочу и не могу быть. Ну, дай же мне руку, ответь мне скорее — я всё таки ждать долго не могу (ты не пугайся, это не угроза, это просто правда)

Дальше был выстрел в сердце. Невозможно это письмо читать со спокойным сердцем, как и думать обо всех этих милых женщинах — спокойно.

Но среди этих трагических и прекрасных женщин, была одна, о которой мало кто знает: Мария Папер. Зеленоглазый смуглый ангел. Её жизнь и робкое дарование — словно затравленный в цветах солнечный зайчик. В ней было что-то неуловимое от всех этих женщин, от той лунной эпохи. Судьба Марии как бы нежно бредила на бессонных устах ворочающегося на смятой простыне белых крыльев — утомлённого ангела.

Её душа, отвергнутая огненным и властным ангелом поэзии, желала быть с ним, кем угодно: слугой, любовницей, другом.. только бы рядом с ним — быть! Легенду об этой трагикомической женщине-Пьеро и Дон Кихоте прекрасного, создали два человека: Цветаева и её друг и поэт — Волошин. Мария была среди поэтов, словно травимый среди школьников ребёнок. Это был удивительный и редкий образ маленького и ранимого человека Достоевского в женском обличие: Мария — это Илюша Снегирёв Серебряного века.

Мария Папер - 1915 г.

Однажды, Цветаева гостила у друзей. В доме была маленькая и озорная девочка, игравшая под столом, перепутывая ботиночки, которые сняли со своих ног женщины. В конце вечера, лишь одна пара ботиночек осталась нетронутой: Цветаевой, заметившей, как девочка подкрадывается к женщинам. Когда девочка подкралась к ней, она уколола её булавкой. Девочка попробовала снова, но Цветаева вновь уколола её: девочка поняла, что шутить с ней опасно. Вспоминая о Марии, на сердце приходит именно этот образ девочки-непоседы под столом поэтов и взрослых.

Почему даже у прекрасных, талантливых людей, есть эта странная потребность ущипнуть, причинить боль чужой судьбе, душе, словно в детстве, когда ребёнок с любопытством брезгливости и очарования держит на ладони бабочку, и.. в следующий миг, отрывает у неё крыло? Это ведь образ души, а всякий поэт и влюблённый испытывает потребность сделать больно себе, через этот голубой и расширенный зрачок боли, желая разглядеть что-то в себе и в мире.

С литературного пейзажа Серебряного века имя Марии пропадает в 1912 г., как пропадает забавно-грустное слово, написанное на школьной доске и стёртое чьей-то дрожащей ручонкой. Последнее воспоминание о ней Ходасевича, похоже на портрет всей её грустной судьбы.

Влюбившись в поэта Нилендера, Мария приехала в Тарусу. Мужик привёз её на телеге, протряся вёрст 15 со станции в знойный июльский день. Она прочитала десятка 3 стихов среди публики, отказалась от пищи и питья, взгромоздилась опять на телегу и уехала. Оставшиеся долго смотрели ей вслед, как она подскакивала на выбоинах, распустив чёрный зонтик и вытянув ноги в ослепительно сверкавших калошах. С тех пор её след затерялся

Не правда ли, похоже на какую-то печальную, гоголе-блоковскую Незнакомку? Умиляет то, что проехав столько по жаре, словно лунатик — луне, Мария читала одной поэзии, не людям, забыв про земную пищу и питьё. Но вот, её, лунную, окликнули в солнечный день, и она сорвалась, опомнилась, уехала бог знает куда, в какую-то свою страну любви, луны и детства. Так и кажется, что если бы её не прервали, она бы читала свои стихи до обморока… нет, не слушателей, но себя: Мария словно бы хотела выговориться всей этой пеной стихов и цветов, наплывающих на голубоглазые окна. В ней и правда было что-то кротко-эпилептическое, в смысле ангела, бредящего о чём-то в цветах вместе с осколком стекла, с отражённым в нём раненым, закатным солнцем. Вместо пены на губах было незримое для многих белое крыло, зажатое в губах, от боли жизни и судьбы.

Возможно, если бы она выговорилась, пробредила, то в звенящей, округлой синеве какой-то циркульной тишины (балетный пируэт циркуля в скучающей детской руке), если бы её кто-то полюбил, она бы могла полюбить так чисто и светло, что этому изумились бы глумящиеся над нею поэты, часто только в стихах умеющих любить. А поэты были с ней до странности жестоки: открыто смеялись над ней, Есенин коверкал её фамилию — Попер, Зачем-то зло окарикатурили довольно трагический факт того, как Мария по алфавиту в справочной книге, делала визиты к поэтам, к их ужасу: её появление некоторые даже могли предсказывать как стихийное бедствие. Вспоминается грустная строчка из стиха Марии О, люди, откройте мне двери!

Человек, с фамилией пылкой страсти в стихах Марии — Португалов, писал своему другу:

сейчас пишу и с опаской в окно поглядываю. Дело в том, что меня разыскала Мария П. В прошлый праздник прикатила. Еле выпер. Велел сказать, что нет дома, да боюсь, не поверит, влетит, небось, в квартиру, и станет искать. Так я в платяной шкаф: авось не догадается.

Само появление Марии в Серебряном веке таинственно и призрачно, словно бы её дух вызвали случайно на спиритическом сеансе: застучало что-то в комнатах, послышались шаги на лестнице, лестницах, ведущих сразу — в небо. Так кого же вызвали поэты? Быть может, это то ранимое, поруганное, что останется на руинах земли через тысячу лет, когда сам человек, свободный, талантливый, обесценит и высмеет само понятие красоты, любви, музы, женственности, когда всё это станет «клише» и штампом, о которых так любят говорить снобы и бездарности? Так, былинка пыльная проросла на руинах и бредит о чём-то на ветру..

О Марии мало что известно. Ни об отце, ни о матери — ничего нет: даже возраст её неизвестен. И правда, возникла — из ниоткуда. Хотя, нет, была её тётя, феминистка, акушерка и революционерка (чудесный набор нежно-странного ангела, которому толком не объяснили что творится на нашей безумной земле), сосланная в Екатеринославль. Таинственно и чуточку нелепо: нет ни отца, ни матери, а есть мистическая тётя-акушерка, как в сказке, вымолившая у природы - грустного и странного ребёнка, которого она словно бы нашла где-то в вечерних цветах ландышей.

Странным образом, литературное рождение Марии почти совпало с литературной смертью Черубины де Габриак. Жила была кроткая учительница, Елизавета Димитриева, с маленьким, байроническим дефектом тела — хромотой. Но эта хромота компенсировалась удивительной окрылённостью испанской души в её стихах. Цветаева тонко написала об этом: катастрофический союз души и тела: очная ставка двух зеркал: тетради, где её душа, и зеркала, где её лицо и лицо её быта Волошин придумал ей новое имя и легенду о таинственной девушке, живущей в строгой католической семье где-то на юге России.

Вскоре, Москва влюбилась в загадочную Черубину, чьи стихи присылались в издательство «Аполлон», с заложенными в них цветами. Всем представлялась черноглазая и блещущая красотой испанка с длинными локонами.. Был некто, кто выследил её, хромоножку, и тайна была раскрыта. Это было трагедией для Лизаветы: хромало уже не тело её, но крыло её дара — в воздухе: она перестала писать, травимая толпой.

В 1909 г. Волошин вступился за честь Елизаветы и вызвал на дуэль Гумилёва. Здесь случилась одна деталь, повлиявшая на трагический миф о Марии: стрелялись зимой, на Чёрной речке, как Пушкин с Дантесом, и Волошин (чем-то похожий на Пьера из ВиМ) потерял в снегу свою калошу, после чего над ним долго подсмеивались, называя — Макс (Вакс) Калошин. Именно калоши были самой запоминающейся деталью Марии. Грустная ухмылка судьбы: замечательный человек и поэт, заступаясь за честь одной женщины на дуэли, выстрелив на ней бог знает куда: в солнце, в одинокую веточку на ветру… попал в судьбу другой женщины, смертельно ранив её. Словно она была — этой веточкой.

Между Марией и Черубиной и правда было странное сходство, в некоторой мере Мария была неким трикстером Черубины, вот только у неё сразу хромала — душа, чистая и ранимая. Хромал дар. А это для толпы — повод к глумлению. Если бы ангелы хромали — крыльями, то и над ними бы глумились: таковы законы толпы. Если бездарность летает ровно, её могут счесть за талант. Если по небу неровно летит ангел раненый — его могут добить и прозвать — бездароностью. Так в аду, мы быть может будем мучить нелепого, чумазого, склизкого зверька, не догадываясь.. что это наша душа. Так Волошин мучил Марию, так Цветаева мучила Марию, словно бы видя в ней мираж своей судьбы, отверженным лунатиком скитающегося по миру. Мария могла о себе сказать так:

Другие — дым, я тень от дыма, Я всем завидую, кто дым

У женской души есть одно таинственное и пророческое качество (оно есть и у мужчин, но в силу исторического развития и притеснения, это качество, как межзвёздный туман, именно у женщины сжалось в нечто сияющее, звёздное). Женщина часто имеет жизненную потребность окунуться обнажённым сердцем в атмосферу наивных историй о любви. Мужчинам это не понятно. Они обвиняют женщин в дурновкусии и т.д., не понимая таинственный механизм этого восприятия: женщина бессознательно отбрасывает, как шелуху, все логические и наивные нестыковки, беглость смысловых мазков, и просто дышит обнажёнными чувствами в обнажённых и часто, рушащихся декорациях любви, которой нет места на земле: всё зависает в какой-то невесомости, бестелесности даже. Фактически, здесь тайна самой поэзии: черновики снов женщин о любви.

Мужчины часто любят собой, в одной жизни и для одного мига — сейчас. Это тоже хорошо. Но женщина любит дальше себя, как бы смутно ощущая себя той — кем она будет через 100, 1000 лет, чем была до своего рождения: частью цветов и звёзд. Частое легкомыслие женщин в поэзии и жизни — смутная попытка припомнить себя — цельную, в веках и вечности. В мужчинах это тоже есть. Но часто они боятся это припомнить, стесняясь своей нежности, ранимости. Но во влюблённости и творчестве это прорывается (редко). Всем известен этот нежнейший и неуклюжий язык влюблённых на первом свидании. Мария — признавалась в любви поэзии, красоте жизни. Она вся, целиком — была это признание. Как только её разлучили с ним — она умерла. Лишите поэзии 90% творческих людей, и они переживут это, хоть и с болью. Мария не смогла, и в этом она больший поэт, чем многие именитые.

Удивительно, как многие поэты: Бальмонт, Северянин.. чувствовали, что в опасных и горних областях пошлости и фальцетовой нежности, есть дивный рубеж, стратосфера розовая чувств, где душа — как никогда близка к звёздам. В этом смысле интересно одно высказывание Волошина: Если только существует какая-нибудь целесообразность в природе, Северянин и Мария П. должны полюбить друг друга, они созданы друг для друга и взаимно будут нейтрализовывать друг друга. Забавная, но несколько злая мысль. В одной заметке о Марии и Северянине, Волошин пишет: Вульгаризировали тайны стихосложения, и теперь всякий может писать формально хорошие стихи. Похоже на мысль грустного придворного поэзии, чей замок — разграбили, точнее — вернули награбленное простым людям, которые ещё толком не умеют им пользоваться.

Остаётся удивляться, как Волошин, Цветаева и другие поэты, именитые критики, не разглядели в явлении Марии симптом и боль времени на пороге самых страшных событий эпохи. Это ведь… трагическая смесь Катерины Ивановны из ПиН Достоевского, в отчаянии, в предчувствии конца всего, вышедшей на улицу с детьми — петь и умирать, и безумной Офелии, поющей о цветах, вплетая в волосы цветы, перед тем как покончить с собой.

В журнале «Млечный путь» Мария некоторое время подписывалась как Мария Папер-Митропольская. Возможно, за этим стоит трагедия любви (простите за тавтологию: любовь — и есть, трагедия). Арсению Митропольскому она посвящала эротические стихи: Танатос и Эрос.. Митропослький, это будущий поэт Арсений Несмелов, воевавший на австрийском фронте в 1 Мировую и позже примкнувший к белому движению и даже участвовавший, как и муж Цветаевой — Эфрон, в легендарном северном походе в 1919 г., а потом, перебравшийся в Китай (взяв фамилию своего убитого товарища). Был захвачен советскими войсками в Харбине. Скончался он в сталинских лагерях. Мария, эта кроткая русская еврейка, как бы обняла своей судьбой трагически изогнувшуюся судьбу России в 20 веке, прижав её к груди.

Если бы милые и бородатые литературоведы писали статью о Марии, то раскопав крупицы информации о ней и Арсении, они бы предположили, что у них был мимолётный брак. Но мы, лунатики любви и жизни, знаем, что они почти не были знакомы, и Мария, как и положено лунатику, тайно повенчалась с ним.. в сердце своём, и взяла себе его фамилию: как мне кажется, это самый прочный и небесный брак, ибо любимый человек, даже может не знать, что он «женат». Так я сегодня ночью повенчался с тобой, мой пропавший смуглый ангел. И провёл с тобой (милое фото в зелёной футболочке) и с Барсиком в одной постели, фантастическую брачную ночь, и мне даже не важно, что в этот момент, ты была в Москве, а быть может и на море, в объятиях своего любимого человека: для ангелов на небесах, в эту ночь — ты была моей женой, а я — твоим законным мужем. Кем был Барсик, даже не спрашивай..

Волошин довольно легко препарирует поэтический крик Марии: Строфа, ставшая притчей во языцех , сделавшая из Марии — посмешище: маленькая щепотка смеха, и вот, стих приобрёл пикантно-пошлые черты:

Я великого, нежданного, Невозможного прошу! И одной струёй желанного Вечный мрамор орошу!

Волошин, пошловато исказил строку: ягодной струёй. Этот печально известный стих знаком многим, но мало кто знает его целиком.

Я — растоптанная лилия, Осквернённый божий храм… Я последние усилия Посылаю к небесам.

Я великого, нежданного, Невозможного прошу! Я одной струёй желанного Вечный мрамор орошу!

Перейду дорогу дольную И сорву свои цветы. Жадно выпью чашу полную Винной влагой красоты

Между прочим, замечательный спиритуализм инверсии стиха, взгляда на себя по ту и по сю сторону лирического расщепления «я» — к слову, все знакомы с этим стихом по маленькой но важной ошибке: «я», а не «и» — одной струёй желанного. Фактически, перед нами жрица Адониса. Да, хмельная, но жрица (образ жрицы не раз встречается в стихах Марии, особенно в «Отчаянии»). К слову сказать, такая корявенькая нежность стиха похожа на стихи Рильке, пробовавшего писать на русском языке:

Я так устал от тяжбы больных дней пустая ночь безветренных полей лежит над тишиной моих очей. Мой сердце начинал как соловей, но досказать не мог свой слова; теперь молчанье свое слышу я — оно растёт как в ночи страх темнеет как последний ах забытого умершего ребенка.

Никто не сомневается в гении Рильке на родном языке. Более того, люди с поэтическим вкусом легко выровнят данный стих. Может, мы все чуточку зазнались, забыли, что родина человека — не совсем Земля, и каждый человек на ней — ангел, говорящий порой с другой родины языка и души, как Мария?

Волошин как нарочно разбирает именно трагическую немоту, хромоту души (чуть позже я приведу действительно нежные образцы поэзии Марии). Или вот ещё, немота уже интимного: Близ тебя я проснусь и созрею, близ тебя, я как роза нальюсь Кто хоть раз просыпался рядом с любимым, тот даже в «переводе» поймёт аромат оригинала такого пробуждения. Волошин пишет, что Мария любит запутывать массу известных лиц в свои интимные переживания: она посвящала стихи Бальмонту, Сологубу, Байрону, Городецкому, известному своим гомосексуализмом и нежно-странной поэзией: она называла его своим стройным и гибким мальчиком, с лилейной синью глаз (какая гадость  — замечает Волошин). Сергею Ауслендеру напоминает о девственно пышном страсти махровом цветке (сознаюсь, тут Марию защищать сложнее. Но если пригубить бокальчик вина.. то и эта строка сияет дивным и солнечным эллинизмом и детством Эроса). Волошин, обвинял Бальмонта в «явлении Марии», словно он был.. эдаким «Виктором Франкенштейном»,  — мол, начитавшись Бальмонта, Мария осознала себя «растоптанной лилией и осквернённым божьим храмом».

Осипу Дымову, довольно матёрого вида, поэту, она покровительственно говорит: мы с тобою, дитя, прощались навеки, но не навсегда. Обращается она и к умершим: Жорж Санд называет — сестрой. Байрона — братом, кровным (Волошин с грустной улыбкой замечает: Байрон — еврей?) Здесь у Волошина злоба затмила вкус. В стихе Марии, посвящённом Байрону, есть важная строка: живёт во мне победный образ Клер, и он в мечтах черты Терезы стёр! Тереза Гвиччиоли — любовница Байрона. Клер Клермонт — одна из самых ярких феминисток 19 века, сестра Мэри Шелли и нежный друг Перси Шелли, после гибели ребёнка от Байрона, уехавшая в Россию на пару лет. Интересно, но по срокам примерно совпадает смерть Клермонт и рождение Марии. Мария с женской чуткостью пишет о кровном родстве, в смысле ребёнка, зачатого Клер от Байрона, с которой она себя прямо ассоциирует. Показательно, что Мария называет мужчин под 30 лет — мальчиком и ребёнком (поруганное и кричащее материнство в ней).

В воспоминаниях Анастасии Цветаевой, сестрёнки Цветаевой, есть интересное описание: когда она впервые приехала в Крым, Марина её шёпотом предупредила, словно говорила о призраке: «осторожно! Тут ходит Мария Папер! Опираясь на деревянный меч. Уходит в горы, а когда приходит, читает свои стихи — часами, о материнстве и беременности. Только не смейся над ней! Она никогда не простит: слушай бред, и молчи!» Тут прелестно эхо стиха Тютчева: молчи, скрывайся и таи, и чувства, и мечты свои. В тот же вечер, Цветаева разыграла Анастасию: за ужином сидели Северянин и нежно бредящая стихами — Мария Папер, с мечом деревянным.

Только потом выяснилось, что Северянин — это муж Марины — Сергей Эфрон, и Мария — сестра Эфрона, Вера: так за кадром «строки» и судьбы, свершилась мечта Волошина: встреча Северянина и Марии. Какое-то мировое сиротство, ищущей и заблудившейся во времени души-ребёнка: желание найти брата и сестру хотя бы в умерших поэтах! В сердце вспыхивает образ вовсе не пошлой поэтки, а именно крик и боль целой эпохи, поруганной вечной женственности и вечной мужественности, которых зачем-то разделили, опошлили, доведя мир до ада войны: некоторые свои стихи Мария подписывала мужским именем: Марио Папер.

Почему-то кажется, что это чисто детская интимность и затравленность. Это судьба почти Бодлеровской «больной музы», одинокой и маленькой женщины, затерявшейся в жестоком мире взрослых. Быть может, у неё в детстве случилось что-то трагическое и её сердце, разум, надорвались? У Цветаевой есть трагичнейший стих о поруганной музе в лохмотьях, всеми отверженной, идущей одиноко куда-то. Но Цветаева не узнала эту поруганную музу в жизни. Остались её пометки на книге стихов Марии (сквозь года, улыбка и смех Марины доносится до нас).

Леснушка

Стих, посвящённый Бальмонту: Губы сверкают тайной влюблённой, страстно-истомны пятна румян, юноша гибкий, фавн-полонённый, нежный поэт упоительно пьян! (приписка Цветаевой: бедный Бальмонт!) Городецкий наверное ревновал.

Помета Цветаевой - Решительно!

А теперь время привести из эссе Цветаевой действительно забавный и трагичный портрет Марии.

……………………………..

– М. И., к вам еще не приходила Мария Паппер?

– Нет.

– Значит, придёт. Она ко всем поэтам ходит: и к Ходасевичу, Брюсову.

– А кто это?

– Одна поэтесса. Самое отличительное: огромные, во всякое время года, калоши. Обыкновенные мужские калоши, а из калош на тоненькой шейке, как на спичке, огромные тёмные глаза, на ниточках, как у лягушки. Она всегда приходит с черного хода, еще до свету, и прямо на кухню. «Что вам угодно, барышня?» – «Я к барину».– «Барин еще спят».– «А я подожду».Семь часов, восемь часов, девять часов. Поэты, как вы знаете, встают поздно. Иногда кухарка, сжалившись: «Может, разбудить барина? Если дело ваше уж очень спешное, а то наш барин иногда только к часу выходит. А то и вовсе не встают».– «Нет, зачем, мне и так хорошо». Наконец, кухарка, не вытерпев, докладывает: «К вам барышни одни, гимназистки или курсистки, с седьмого часа у меня на кухне сидят, дожидаются».– «Так чего ж ты, дура, в гостиную не провела?» – «Я было хотела, а оне: мне, мол, и здеся хорошо. Я их и чаем напоила – и сама пила, и им налила, обиды не было».

Наконец встречаются: «барин» и «барышня». Глядят: Ходасевич на Марию Паппер, Мария Паппер на Ходасевича. «С кем имею честь?» – Мышиный голос, как-то всё на и: «А я – Мария Пааппер».– «Чем могу служить?» – «А я стихии пиишу...»

И неизвестно откуда, огромный портфель, департаментский. Ходасевич садится к столу, Мария Паппер на диван. Десять часов, одиннадцать часов, двенадцать часов. Мария Паппер читает. Ходасевич слушает. Слушает – как зачарованный! Но где-то внутри – пищевода или души, во всяком случае, в месте, для чесания недосягаемом, зуд. Зуд всё растет, Мария Паппер всё читает. Вдруг, нервный зевок, из последних сил прыжок, хватаясь за часы: «Вы меня – извините – я очень занят – меня сейчас ждет издатель – а я – я сейчас жду приятеля».– «Так я пойдуу, я еще приидуу».

Освобожденный, внезапно поласковевший Ходасевич;

– У вас, конечно, есть данные, но надо больше работать над стихом...

– Я и так все время пиишу...

– Надо писать не все время, а надо писать иначе...

– А я могу и иначе... У меня есть...

Ходасевич, понимая, что ему грозит:

– Но, конечно, вы еще молоды и успеете... Нет, нет, вы не туда, позвольте я провожу вас с парадного...

Входная дверь защелкнута, хозяин блаженно выхрустывает суставы рук и ног, и вдруг – бурей – пронося над головой обутые руки – из кухни в переднюю – кухарка:

– Бааарышни! Баарышни! Ай, беда-то какая! Калошки забыли!

...Вы знаете, М. И., не всегда так хорошо кончается, иногда ей эти калоши летят вслед... Иногда, особенно если с верхнего этажа, попадают прямо на голову.

…………………………………...…...

На два года жизнь и душа Марии смолкла: 1910-1911. В это время что-то случилось. Это вообще одна из грустных закономерностей жизни: с душой и сердцем всегда что-то случается. В 1911 Мария уже стала всеобщим посмешищем, «чучелом». Словно затравленный и защищающийся ребёнок, она пишет драму: Без выхода. Трагедия одинокой души. Участвует в феминистских журналах «Женское дело» и «Мир женщины». В 1915 пишет памфлет О праве женщин на любовь и на свободное развитие личности. Переводит стихи Альфреда Мюссе, например, прелестный Bonjour, Suzon!

Мария несколько меняет тональность и образность стиха, превращая игривый стих в крик одиночества женщины, души бесприютной. Примерно в это же время в журнале Весна, можно найти любопытного автора: Марио Папр. Скорее всего, это Мария. Не думаю, что это как-то связано с гендерной ломкой, или с мужским стержнем в душе этой ранимой женщины. Быть может, это таинственная ломка, окукливание судьбы, в предчувствовании перерождения: так иногда бывает, что у человека есть крылья поэта, но в Этом воплощении, они сломаны и изувечены и над ними все смеются, а в следующей жизни, они расправятся огромными парусами, каких никогда не видать тем, кто обычно смеётся над такими поломанными крыльями дара и судьбы.

В 1918 г. литератор Никольский писал Садовскому: От гражданки Папер получил не совсем вменяемое письмо, на которое, как и на другие, не успел ответить. Весьма символично и чем-то грустно-похоже на последнее письмо Нади Львовой, перед её самоубийством. Что было в этом письме? Загадка. Оно затерялось, как и душа Марии в мире.

Поэт Ходасевич, с неосторожной полушутки которого (Волошину) во многом и началось глумление над Марией (в своей драме она вывела одного персонажа под именем «Хотсевич»), писал о ней поразительно тонко: Люди мягкотелые и лживые её обнадёживали, другие — советовали бросить. Она с одинаковым безразличием пропускала мимо ушей и то и другое, и писала, писала. Она не была графоманкой. Она была обуреваема самыми поэтическими чувствами, и стихи ей звучали откуда-то, словно голоса ангелов — вся беда в том, что это были какие-то очень глупые — ангелы, или насмешники.

Вот так вот. Женщина просто хотела любить и быть любимой,  быть матерью, быть может от боли судьбы, чуточку помешалась в уме: Розанов называл таких — люди лунного света. Трагическое стихотворение-крик Марии, перекликающееся со стихом Сологуба.

Пленная

Я вся горю.. я рвусь, лечу Из мира грёз, из мира сна. Я жить хочу… любить хочу… Я вся — весна.. сама весна..

Как без луны ужасна ночь! Я здесь одна… я здесь умру… Нет сил попрать и превозмочь Судьбы жестокую игру…

Сердца людей — холодный склеп… Вокруг лишь тьма… без звёзд, без дня.. И он прошёл, и он был слеп И не узнал во тьме меня…

Ходасевич с женой Ниной Берберовой

Завершить статью хотелось бы воспоминанием того, с кого, по сути, всё и началось: с Ходасевича. Незадолго до смерти он вспоминает реальный эпизод встречи с Папер, а не гротескный, как его «увидела» Цветаева. Всё случилось в ночь на рождество, как в сказке. Он вернулся с маскарада поздно, лёг спать, а его с 7 утра до полудня, на кухне ждала женщина: ангел переодетый: Херувим, Черубин — чёрный, бесприютный ангел. В связи с поиском Марией своего дома, в гостях у поэтов, вспоминается стих Сологуба

В село из леса она пришла, — Она стучала, она звала. Её страшила ночная тьма, Но не пускали её в дома. И долго, долго брела она, И тёмной ночью была одна, И не пускали её в дома, И угрожала ночная тьма. Когда ж, ликуя, заря взошла. Она упала, — и умерла.

Ходасевич сразу выбирает верный, Ивано-карамазовский тон воспоминаний (комната с чёртом): Там сидело на табуретке какое-то существо в чёрном пальто, барашковой шапочке, перчатках чёрных и платке, перекрещивающимся на груди, сзади завязанный в толстый узел. При моём появлении существо не пошевельнулось. Оно продолжало сидеть. Снег, принесённый на калошах, растаял посреди кухни широкой лужей. На вопрос, кто она, существо пропищало, не поворачивая головы: Мария Папер. Личико — крошечное и розовое, не то младенческое, не то старушечье. Достала две тетрадки из муфточки, и, не глядя, ни на меня, ни на тетрадку, стала как-то бредить стихами, быстро и непонятно их проговаривая.

Ходасевич попросил у неё оставить тетрадки у себя на один день. Когда Мария пришла через 2 дня, он ей прямо сказал: стихи плохи. Мария, невозмутимо: А я написала ещё ( достаёт снова 2 тетрадки). Удивление Ходасевича: когда вы успели? - Не знаю.. вчера, сегодня.. (боже, да это же князь Мышкин после припадка!). Выслушав стихи, где главной темой были любовь, эротика и страсть, Ходасевич с грустной улыбкой заметил: зачем же вы пишете о том, чего не знаете и чего не было? Мария, потупившись: но ведь… я только об этом и думаю!

И ещё важное воспоминание Ходасевича:

Читая стихи, Мария влюблялась в слушателей, не подозревающих о её пылких чувствах. Сама она в своей одержимости была почти счастлива, почти блаженна. Она пела, закрыв глаза, и песней своей упивалась.

Добавить к этому уже нечего. Разве что.. у неё были удивительные глаза, чуточку разного цвета: серо-зелёные.  и поношенный плащ, цвета её глаз, в котором она бродила по крымским горам, опираясь на деревянный меч: похоже на неприкаянную душу Дон Кихота, сгинувшего в советском революционном лихолетье 1918 г. Есть у Марии загадочный стих — Недотыкомка, посвящённый Сологубу. Это таинственное существо, какое-то случайное дитё - чёрта Ивана Карамазова. Может, не так уж и случайно Цветаева в письме к Ходасевичу назвала Марию — монстром? Только это нежный и ранимый монстр (Цветаева сама не раз себя называла — чудовищем) с бескожной душой, искушающей и многовидной.

Блок писал, что Недотыкомка — это ужас житейской пошлости, во многом схожий с пауком из сна Ипполита в «Идиоте. Воплощённый знак страха, отчаяния и бессилия, нечто неприкаянно мытарственное в нас самих, перед вечностью. Нежить, продукт распада жизни, томящейся по красоте и… жизни (как в том самом рассказе Чёрта — Ивану, где-то меж звёзд, миллионы лет)

Рисунок Добужинского к роману Сологуба "Мелкий бес" - Недотыкомка

Мужчинам сложно разглядеть в жуткой Недотыкомке — нечто безумно нежное и ранимое. Мария — блаженная и гонимая поэтесса, разглядела, в отличии от гениальных поэтов — нечто мучительно-женственное, человеческое вообще: это взгляд Высокой души. Может, потому Мария многих так и ужасала? Словно Ворон Эдгара По, она к каждому зеркально несла их пошлость и вечный «Nevermore».

Не случайно на единственном портрете Марии, у неё на груди, был медальон — с молящимся ангелом. Хочется сквозь время откликнуться на стихи и душу Марии, протянуть ей руку.. защитить её, вызвав на дуэль нечто пошлое в мире, глумящееся не только над ней и в наши дни, но и над ранимостью и беззащитностью красоты вообще.