Цитаты из книги Ремесло

Познакомился с Бродским, Найманом, Рейном. В дальнейшем узнал их лучше. То есть в послеармейские годы, когда мы несколько сблизились. До этого я не мог по заслугам оценить их творческое и личное своеобразие. Более того, мое отношение к этой группе поэтов имело налет скептицизма. Помимо литературы я жил интересами спорта, футбола. Нравился барышням из технических вузов. Литература пока не стала моим единственным занятием. Я уважал Евтушенко.

Шли мы откуда-то с Бродским. Был поздний вечер. Спустились в метро — закрыто. Чугунная решетка от земли до потолка. А за решеткой прогуливается милиционер. Иосиф подошел ближе. Затем довольно громко крикнул:
    "Э?"
    Милиционер насторожился, обернулся.
    "Дивная картина, — сказал ему Бродский, — впервые наблюдаю мента за решеткой.

Я дважды был женат, и оба раза счастливо.
Наконец, у меня есть собака. А это уже излишество.Тогда почему же я ощущаю себя на грани физической катастрофы? Откуда у меня чувство безнадежной жизненной непригодности? В чем причина моей тоски?

С тревожным чувством берусь я за перо. Кого интересуют признания литературного неудачника? Что поучительного в его исповеди?

Ремесло — это когда ты можешь написать меню так, что заплачешь.

В СССР я врал, чтобы выжить. В Америке я выживаю, чтобы не врать.

Родина — это не Кремль, а запах дешёвых духов и прокуренные кухни.

Есть бумага, перо, десяток читателей. И десяток писателей. Жалкая кучка народа перед разведённым мостом…

Есть свойство, по которому можно раз и навсегда отличить благородного человека. Благородный человек воспринимает любое несчастье как расплату за собственные грехи. Он винит лишь себя, какое бы горе его ни постигло.

По отношению к друзьям владели мной любовь, сарказм и жалость. Но в первую очередь — любовь.

"Конечно, — говорю, — я против антисемитизма. Но ключевые позиции в русском государстве должны занимать русские люди".
"Дорогой мой, — сказала Вера Фёдоровна, — это и есть антисемитизм. То, что вы сказали, — это и есть антисемитизм. Ибо ключевые позиции в русском государстве должны занимать НОРМАЛЬНЫЕ люди... "

Что-то в нем отвечало музыкальному ритму. Банально выражаясь, он приплясывал.

В разговоре Боголюбов часто использовал такой оборот: «Я хочу сказать только одно…» За этим следовало: «Во-первых… Кроме того… И наконец…»

Все, что я знал о нем, было таинственно. И уголовно наказуемо. Сначала он хотел всучить мне автограф Льва Толстого, подделанный дрожащей неискусной рукой. Затем – утраченный секрет изготовления тульских пряников. Потом объявил в журнале тиражом 600000 конкурс юных нумизматов. В редакцию хлынул денежный поток. Школьники высылали свои коллекции. Хохлов их беспардонно присваивал. Вслед за деньгами явился милицейский наряд. Друга малышей едва не посадили года на три.

Лениздат выпустил книжку. Под фотоиллюстрацией значилось: «Личные вещи партизана Боснюка. Пуля из его черепа и гвоздь, которым Боснюк ранил немецкого офицера…» Широко жил товарищ Боснюк…

– Есть один реальный путь, – сказал инструктор, – ты устраиваешься на завод чернорабочим. Потом становишься бригадиром. Потом… – Директором завода? – Нет, рабкором. Молодежная газета печатает тебя в качестве рабкора. Через два года ты пишешь о заводе книгу. Ее издают. Тебя принимают в Союз. И так далее…

– Знаете, я все понимаю. То, что эти жулики в ЦК, – понимаю. То, что бездарные, – понимаю. То, что у них фальшивые бумаги, – понимаю. То, что «Ленфильм» вам не заплатил, – понимаю. Я одного понять не в силах. Одно мне кажется совершенно непонятным! То, что эти мошенники осмелились не угостить вас коньяком!..

Трещит на улице мороз, Снежинки белые летают, Замёрзли уши, мёрзнет нос... Замерзло все. А деньги - тают!

- Здравствуйте, я Линн Фарбер. - Очень приятно. Я тоже.