VII. Поход
Девятого августа 1632 года все в Москве заволновалось. Бряцая оружием, скрипя колесами пушечных лафетов, двигалось из Москвы несчетное войско; на площадях и базарах толпился народ всякого звания, а пред толпами дьяки, окруженные бирючами, громко читали царский манифест, в котором он, перечисляя все козни поляков, объявлял им войну.
– Бить их, схизматиков! – в исступлении выкрикнул старик в толпе. – Не будь мои кости старые…
– Ужо им боярин Михайло Борисович покажет! – сказал, усмехаясь, приказный.
Бабы остановили юродивого:
– Фомушка, что молчишь, голубь?
Фомушка, огромный лохматый детина с железными веригами на плечах и на шее, замотал головой и глухо проговорил:
– Кровь, кровь, кровь! Много крови будет!
– Господи, Владыко, горе нам! – заголосили бабы.
В то же время в дворцовой церкви шла торжественная обедня с молебствием о даровании победы. Патриарх стоял рядом со своим венчанным сыном на коленях и горячо молился, а сзади стояли Шеин, Прозоровский, Измайлов, которым было вверено царское войско, и все ближние бояре государевы. Тут же был и молодой князь Теряев со своим отцом и тестем.
Медленно и протяжно пел клир, торжественно проходила служба; государь молился со слезами на глазах, и всех молящихся соединяло с ним одно чувство.
Служба окончилась. Государь обратился ко всем идущим на войну и тихим голосом произнес:
– Бог с вами и Пречистая Матерь, с Нею же победа и одоление! Идите стоять за государево дело и не посрамите нашего славного имени.
Все двинулись к целованию руки. Боярин Шеин стал на колени и бил государю челом сто раз, потом поцеловал руку государеву и бил снова пятьдесят раз. За ним подошли Прозоровский, Измайлов, а там тысяцкие и начальники отдельных отрядов.
Поцеловав руку государю, они потом подходили к патриарху и падали ему в ноги, а патриарх благословлял их, говоря: «За веру Христову и государя! Благослови тебя Бог и Пресвятая Троица!» – и после каждому говорил напутственное слово.
Увидев молодого князя, он улыбнулся ему и произнес:
– Тяжко расставание с молодою женой, но вернешься победителем, и слаще будет счастье твое! Будь доблестен, как отец и дед твой!
Государь вышел на Красное крыльцо. Военачальники садились на коней. Тут же оказались теперь и Дамм, и Лесли, и Сандерсон. Народ толпился кругом и дивился на красоту коней и вооружение. Блестя серебром и золотом, отчищенной медью и полированным железом, гремя конской сбруей и оружием, группа начальников, с плотным, коренастым Шеиным во главе, была очень эффектна.
Войска выходили из Москвы, подымая облако пыли. Гром литавр и бубнов далеко разносился по воздуху.
Филарет поднял руки и благословил начальников. Они медленно повернули коней и поскакали следом за войском.
Михаил Федорович медленно вернулся в покои в сопровождении бояр.
– Каково будет для нас счастье? – задумчиво проговорил он.
– Победить должны, – уверенно ответил Стрешнев.
– Истинно! – Филарет взглянул на него и кивнул головой. – Боярин Михаил Борисович – знатный военачальник, хоть многие на него и клеплют.
Князь Черкасский потупился и переглянулся с Шереметевым, но хитрый царедворец словно не заметил его взгляда.
– Люди все славные, – подхватил Стрешнев, – и войска много!
– Пошли, Господи, одоление супостата! – молитвенно произнес Михаил. – Много бед нам от поляков чинится.
– Аминь! – заключил Филарет.
А тем временем по дороге к Можайску огромным сказочным змеем тянулось русское войско – конные отряды, тяжелая артиллерия, стрельцы и иноземная пехота. Позади этого войска ехали пышною группою Шеин, Прозоровский, Измайлов, Лесли, Дамм и Сандерсон.
– У Можайска разделимся, – сказал Шеин, – мы все пойдем на Смоленск прямо, а ты, князь Семен Васильевич, иди кружным путем другие города воевать и тоже к Смоленску ладь!
– Хорошо, – ответил Прозоровский.
– А оттуда далее пойдем, до Варшавы.
Измайлов усмехнулся.
– Там видно будет, боярин. Поначалу нам бы до Смоленска добрести только.
– Молчи! Говори подумавши, – грубо оборвал его Шеин, – теперь, чай, вы не со своим Пожарским али Черкасским идете, а со мною! У меня во как все удумано! – И Шеин хвастливо вытянул руку и сжал ее в кулак. Во главе войска, среди отрядов конницы ехал и отряд Теряева в сто двадцать человек, во главе которого стояли Эхе и молодой князь. Оба они ехали задумчиво, молча. Эхе думал о Каролине, с которою недавно обвенчался у пастора, и переживал тяжелые минуты разлуки с нею. Она не плакала, провожая его, не голосила, как молодая жена князя Теряева и его мать, но ее печаль была, наверное, сильнее и глубже. Как крепко она обняла его и поцеловала!«Не говорю: прощай, – твердо сказала она, – а до свидания! Ты не смеешь умереть, потому что…» – и тут она тихо – тихо сказала Эхе такое, отчего у него всколыхнулось сердце и кровь прилила к лицу. А теперь, когда он вспоминал все это, ему становилось тоскливо и грустно. Не дай Бог, убьют. Тогда что?.. Он косился на Михаила и вздыхал, слыша и его вздохи.
Но Михаил вздыхал не по своей молодой жене, которая, провожая его, голосила на весь двор, не любя его ни капли; грустил он по Людмиле, с которой ему предстояло последнее свидание.
– Иоганн, – сказал он.
– Что, князь?
– Я подле нашей вотчины отойду, а завтра догоню тебя.
Эхе молча кивнул головой.
Князь тихо отъехал в сторону, но едва редкий перелесок скрыл его, что было мочи погнал своего коня, направляясь к старой мельнице.
В тот же день из Рязани выступил Семен Андреевич Андреев, стрелецкий голова, во главе рязанского ополчения, а с ним и Алеша Безродный со своим отрядом. Грустен и уныл был юноша, думая про Ольгу и томясь тяжкой неизвестностью. Он уже собрался было в Москву, как вдруг получил от боярина наказ идти с Андреевым не из Москвы, а прямо с места. Волей – неволей остался он в Рязани и не знал, вышла ли Ольга уже замуж или все еще в девицах.
Князь Михаил быстро мчался к своей милой. Та же дорога перелеском, потом вдоль берега речушки, та же рассосанная плотина; все то же, что видел князь месяц тому назад, но какая разница была в чувствах!.. Тогда он ехал по этой дороге полный счастья и радости, думая только о том, как встретится с Людмилой и какие речи поведет с ней, а теперь какая‑то неясная тоска сжимала его сердце и туманила очи. Злое предчувствие неминучей беды сосало его сердце.
Сам того не заметив, князь подъехал к воротам мельницы и даже вздрогнул от неожиданности. Быстро спешившись, он привязал коня к крыльцу у столба и тихо вошел в калитку. Огромный цепной пес рванулся на него с ревом. Князь недовольно оглянулся. Где слуги? Где Мирон?.. Правда, ведь его люба словно в неволе лютой.
– Миша! – вдруг раздался радостный возглас, и Людмила, спрыгнув с трех ступеней крыльца, бросилась к нему на шею, обвила его руками и замерла на его груди.
– Голубка моя!..
Князь забыл свои думы, свои недовольства. Он только чувствовал любимую женщину у своей груди и, прижимая ее, осыпал горячими поцелуями.
– Приехал! Не обманул! А я ждала тебя, ждала… Пресвятая Богородица сжалилась надо мною!..
– Голубка моя!.. – повторил князь.
Людмила освободилась из его объятий.
– Пойдем же ко мне! Нынче я уж покормлю тебя. Помню прошлое! – весело сказала она и вдруг побледнела. – Что это ты такой? – дрогнувшим голосом спросила она.
Только сейчас она разглядела костюм князя. Его голову покрывала не обычная шапка с выпушкой, а шлем со стрелой между бровей и острым наконечником. На плечах поверх кафтана висела кольчуга, у пояса болтался меч, а в руке на коротком ремне висел блестящий чекан.
Князь смущенно улыбнулся.
– Голубушка моя, да ведь я с похода! Наши дорогой идут, а я заехал на тебя взглянуть. В ночь нагоню…
– В ночь? – побледневшими губами проговорила Людмила.
– Ну, в утро, – поправился князь и про себя подумал: «Далеко не отойдут за ночь!».
Веселье оставило Людмилу. Она провела князя в горницу, усадила за стол, уставленный флягами, бутылками и разными блюдами, села подле него и замерла, припав головою к его плечу.
Князь тоже чувствовал, как к его горлу подступали слезы, но крепился.
– Рыбка моя, – шутливо сказал он, – да как же есть мне, коли ты и угощать не хочешь меня и сидишь такая грустная?
– А откуда веселье мне, если ты на войну идешь и не знаю, когда воротишься?
– Не долго походу быть, яхонт мой! Месяц, два… и я уж всегда у тебя буду. Неделя – и я у тебя. Вот как! А пока погляди, что я для тебя припас!
Князь вспомнил, что в тороках ( Торока – ремни у задней луки седла для пристежки, приторочки чего‑либо. ) увязал для Людмилы ларец с подарками, и, быстро встав, вышел за ворота.
Слуги уже прознали про приезд князя и все вышли на двор. У дверей стоял Мирон. Князь хотел побранить всех за нерадение, но сердце, полное любви, не распалилось гневом, и он только пригрозил всем.
– Проведи коня да засыпь ему корма, – сказал он Мирону, вынимая из тороков ларец. – На заре уеду.
Мирон подобострастно поклонился ему.
Князь вернулся в горницу и раскрыл пред Людмилою ларец.
– Все для тебя, моя ясная! – сказал он, выкладывая драгоценности.
В ларце было много ценного: хитрой византийской работы подвески и запястья, богатое монисто, унизанное жемчугом, кольцо и серьги с самоцветными камнями и нитки жемчуга для работы. Но Людмила равнодушно смотрела на вещи.
– Зачем мне? Пред кем рядиться я буду? – сказала она. – Едешь ты и с тобою счастье мое. Я молиться пойду…
Князь смутился.
– Что же, с Богом!.. Только идти не надо – я тебе поезд снаряжу. Молись, а там вернешься и меня поджидать станешь. Приеду я – нарядись. Ну, поцелуй меня! – И он привлек Людмилу к себе и поцелуями снимал слезы с ее глаз.
Ее грусть на время прошла. Она улыбнулась и стала угощать его.
– Кушай, князь, во здравие, – сказала она, кланяясь ему в пояс, – для твоей милости старалась. Не погнушайся!
– Горько! – засмеялся князь, наливая чарку вином.
– Ну, уж и привередливый гость у меня! – ответила Людмила и звонко поцеловала князя.
А там наступила ночь. В темноте, в тишине Людмилу то охватывала безумная страсть, то поражал страх. Она целовала князя, а потом – вдруг холодела и шептала:
– Что, если тебя убьют? Умру я…
– Я сам семерых убью, – шутил в ответ князь.
– Ах, оставь!.. Поклянись лучше беречь себя!..
– От стрелы или пули нешто убережешься…
– А у тебя наговоренные шелом и панцирь?
Князь уже не верил наговорам, но подумал и ответил:
– Наговоренные!.. Мне в Швеции наговорил колдун один.
– То‑то, а то у нас Ермилиха может.
– Нет, у того наговор крепче, – сказал князь, желая успокоить Людмилу.
И та успокоилась.
– Милый, только одно прошу, – заговорила она, – вот тебе ладанка, – она быстро в темноте накинула ему гайтан, – сама шила. Наговоренная. Тут мощей частица и, – она понизила голос, – колдовство это, а ты прости! Волосы я свои тут зашила. Ермилиха присоветовала. Не сбрось ее! Носи.
– Богом клянусь! – ответил тронутый князь.
– И еще, – она прислонилась к самому его уху и зашептала: – Коли ребеночек будет, я и для него такую же сделала.
Князь обнял ее и порывисто прижал к себе.
Чуть забрезжило утро, когда проснулся князь и взглянул на Людмилу. Измученная слезами и ласками, она теперь крепко спала, раскинувшись на постели. Князь долго с любовью глядел на нее, и ему жаль стало будить ее.
«Плакать будет, убиваться, – подумал он, – долгие проводы, лишние слезы. Господь с тобою, голубка!»
Он тихо поцеловал Людмилу, она во сне улыбнулась и ответила ему поцелуем.
Князь осторожно встал, оделся и начал молиться Богу.
– Господи, не допусти какой беды над ее головой!.. Не покарай ее за грех мой и мое окаянство! Огради, защити и помилуй ее, Мати Пресвятая Богородица!..
После этого князь поднялся с колен, еще раз поцеловал Людмилу и, смахнув с глаз слезы, осторожно спустился вниз. Там он надел кольчугу, опоясался, надел шелом, взял чекан и вышел во двор, прямо к Ермилихе.
Та уже не спала.
– Сокол – свет! Что так рано? – воскликнула она.
– Молчи! Вели Мирону коня сготовить и слушай!
– Ну, ну, кормилец наш!
– В поход я еду, так ее, – он указал на дом, – беречь, как свои очи! За все заплачу, довольна будешь, а коли упустишь, то не прогневайся! Созови слуг!
Он вышел во двор.
Ермилиха уже созвала дворовых девушек, и тут же стоял Мирон с конем в поводу.
– Беречь свою государыню, – строго наказал князь, – как косы свои беречь. Вернусь и, ежели что приключится, не пожалею!.. Ты, Мирон, из леса выведешь меня! – сказал он Мирону и вышел за ворота.
Все тихо проводили его туда.
Князь сел на коня. Мирон шел подле его стремени, и князь сказал ему:
– Хоть знаю, вор ты, но в слове тверд! С тебя и взыск будет. Вот казна тебе, – он дал ему мешок, – государыня хочет молиться ехать; снаряди обоз ей, людей найми. А коли беда, упаси Господь, стряхнется, Богом молю, сыщи меня и весть подай!.. Клянись!
Мирон торжественно поднял руку и кивнул князю.
– Спасибо тебе! – сказал князь. – Вернусь – награжу!
Князь ударил коня и выехал из леса.
Вдали пред ним облаком стояла по дороге пыль. Он погнал коня и поскакал, словно спасаясь от врага бегством.
Но никакой конь не умчит от кручины, и когда князь поравнялся наконец с Эхе, он был темнее ночи.
– Князь, что с тобою? – участливо спросил его немец.
– Оставь! – ответил князь и, отмахнувшись от него, отъехал в сторону.
Представлялась ему Людмила, как проснулась она и его не нашла, как горько заплакала…
«Лучше разбудить ее было бы!» – терзался он, а потом подумал, что тогда он и вовсе не расстался бы с нею.
Кругом стоял неумолчный гам. Бряцало оружие, громыхали подводы, кричали люди, ржали кони, мычали быки, но князь ничего не видел и не слышал, думая о своей любви, о Людмиле, о горькой разлуке, совершенно забывая, что у него в терему, в Москве, оставлена молодая, красивая жена.
