Глава 7. Там, где прячутся Тени
Если бы мне сказали, что зимние каникулы я проведу в поместье с кучкой людей, ищущих мнимое лекарство от вампиризма, я бы хорошенько врезала ему по голове альбомом. Кто мог подумать, что все действительно будет так, а ведь я надеялась провести это время наедине с диваном и всеми сезонами «Остаться в живых». Но вот, я здесь, пытаюсь прояснить эту запутанную историю. И вот что мне удалось понять.
Если верить сиринити, мир разделен на две части: Нашу сторону, или мир людей, и Другую – дикие земли, где безраздельно господствует природа. Чтобы избежать массового истребления людей, сиринити заперли своих кровожадных братьев-моровов на Другой стороне, воздвигнув громадную Стену. Но некоторым удалось прорваться, и теперь они терроризируют человеческий мир. По словам Кристиана, во время большого набега моровов на Врата лекарство от болезни сангвинаров осталось по ту сторону границы. Оно способно исцелить сиринити, а моровам вернуть человеческое обличие, положив конец многолетнему кровопролитию. Задача сиринити – найти лекарство за Стеной. Моя задача – помочь открыть Врата у границы. Проще было бы истребить моровов без поисков сказочного снадобья, однако их силы неравны: из-за неконтролируемого потребления крови они гораздо сильнее и ловчее своих праведных братьев. Победить их в честной схватке почти невозможно. И мне придется во всем этом разобраться. Запутанная история, не правда ли? Но мне все же придется во всем разобраться.
После того как я проводила Изи на поезд к отцу в солнечную Флориду (ее родители давно в разводе), мне ничего не оставалось, как собрать вещи, позволив Уиллу увезти меня в поместье Ле Блана. В суматохе вокруг Дня памяти никто даже не заметил моего отсутствия в последние два дня перед каникулами. Так что я могу с чистой совестью пуститься во все тяжкие. Кристиан обрадовался моему решению и пообещал помочь отыскать Эми. Но с поездкой пока придется повременить: сначала я должна пройти Посвящение, чтобы определить группу крови и официально стать частью коммуны. Я не приверженка подобных практик, но если без этого мне не позволят приблизиться к границе и помочь Эми, придется уступить. Однако перед этим меня ждет первичное обследование, которое должно подтвердить состояние моего организма и чистоту крови перед «священным» ритуалом.
Больницы никогда не вызывали у меня особой неприязни, но, когда двое стражей вводят меня в стерильно-серый коридор медицинского крыла, внутри все неприятно холодеет. В воздухе проступает запах железа, антисептика и сладковатых трав, напоминающих микстуру от кашля. Под потолком мерцают лампы, длинные, вытянутые, слишком яркие для такого мрачного места. Это крыло разительно отличается от показной роскоши главного корпуса. Гладкие матовые стены будто намеренно избавили от всего, что способно вызывать эмоции. Вместо картин – пустые ниши. Вместо позолоченных панелей – безликие поверхности, прерываемые дверями с тусклыми индикаторами. Никаких украшений, позолоты и попыток скрыть функциональность. Только порядок и холодная практичность системы. Будто это крыло принадлежит совсем другому миру, где важны не люди, а лишь правильность проведения операции.
Когда меня подводят к металлической двери с табличкой «Кабинет диагностики», колени уже подкашиваются в ожидании болезненных процедур и не менее мучительного осмотра. Господи... Что, если эту задачу поручили Блэквуду или кому-то еще похуже? Хотя не уверена, что такие есть. Уже представляю, как чьи-то грубые ручища в стерильных перчатках ощупывают меня с ног до головы. Но стоит одному из стражей открыть дверь, как мрачные фантазии рассыпаются в пыль при виде знакомой светлой шевелюры.
– Уилл? Ты не говорил, что работаешь врачом.
– Потому что это не так. – Поворачивается он ко мне, сжимая планшетку в руке. – Я лишь скромный помощник лекаря-смотрителя, изредка занимающийся диагностикой.
Он стоит у металлического стола, просматривая бумаги. Тусклый свет падает на его лицо, подчеркивая тени под глазами. Вместо белоснежного халата на нем длинное темно-серое одеяние из гладкой плотной ткани, напоминающей смесь кожи и шелка. Высокий ворот скрывает шею, рукава стянуты серебряными фиксаторами, а чуть выше локтя вышито изображение змея, кусающего собственный хвост. Может, это знак, обозначающий касту лекарей сиринити?
Уильям отпускает стражей и указывает на высокое кожаное кресло с подлокотниками.
– Не думала, что осмотр будешь проводить ты, – признаюсь я, присаживаясь. Холодный металл подлокотников ощущается даже сквозь кофту, вызывая мурашки.
– Если тебя это не устраивает, я могу попросить другого помощни...
– Нет-нет! – тут же прерываю его я. – Не нужно ничего менять.
Тень усмешки касается его губ и тут же исчезает, возвращая лицу непривычную серьезность. Комната неожиданно темна для медицинского блока. Вдоль стен тянутся шкафы с ампулами, инструментами и колбами, в которых мерцают белые и серебряные растворы. Аппаратура тихо гудит, а висящая над креслом лампа заливает помещение сине-сиреневым светом. Вот уж нетипичный выбор для медицинского кабинета. Уилл натягивает черные перчатки и поворачивается ко мне. Бледный свет аппаратуры подчеркивает холодную, почти безучастную отстраненность на его лице.
– Не волнуйся. Это не больно. Лишь немного неприятно.
От его слов почему-то становится только хуже.
– Диагностика – это поверхностная проверка перед ритуалом, – сухо начинает он, словно читает инструкцию. – Состояние вен, реакция сосудов, цвет крови, наличие следов заражения моровами.
Последние слова заставляют меня напрячься.
– И что будет, если ты что-то найдешь?
Он на мгновение замирает, подняв глаза.
– Давай не будем говорить о последствиях, пока не появятся основания.
Я киваю, хотя понимаю, что последствия вряд ли обернутся для меня чем-то хорошим. Уильям осторожно переворачивает мою руку ладонью вверх и обхватывает запястье, считая пульс. Затем проводит пальцами вдоль вен, изучая их под сине-фиолетовым светом. В этом холодном свечении кожа кажется почти прозрачной, а вены проступают особенно резко, словно лампа создана именно для их изучения.
– Сосуды не повреждены. – Делает пометку в лежащем на столе документе Уилл. – Реакция нормальная. Признаков гемолиза нет. Цвет крови... – он медлит, прежде чем сделать пометку, – алый, ближе к человеческому.
Последнее замечание меня смущает, но я решаю повременить с расспросами. Видимо, кровь сиринити как-то отличается, раз он делает пометку о «схожести» с человеческой. Уильям проводит пальцами вдоль вен на внутренней стороне предплечья, наблюдая, как темнеют линии под кожей. Странно, но мне больше не страшно. Напротив, от его бережных движений становится даже... приятно.
– Никогда не думала, что кто-то будет так сосредоточенно рассматривать мои вены.
– Поверь, обычно это еще более неловко.
Я фыркаю, а Уилл впервые за все время выглядит чуть менее напряженным. Он проверяет температуру кожи и реакцию зрачков, проводит по запястью серебристым прибором, считывающим состояние сосудов. Затем возвращается к столу и перелистывает страницу, закрепленную на планшетке.
– Почти закончили. Нужно лишь оценить кровь и состояние тела.
– Тела?
Мои плечи напрягаются.
– По протоколу перед ритуалом необходимо проверить ткани и сосудистую сетку на признаки заражения или травм.
– То есть мне нужно... раздеться? Полностью?
Чувствую, как внутри разрастается неловкость. Одно дело, когда тебя осматривает дряхлый старик с толстыми линзами в очках, и совсем другое – молодой симпатичный парень, перед которым почему-то хочется провалиться сквозь пол.
– А это обязательный этап?
– В принципе, нет, но...
– Тогда нельзя ли его пропустить? Пожалуйста.
Уилл неловко кашляет, сверяется с документами и переводит взгляд на чистые ровные вены под светом лампы. Ну же, Уилл. Состояние моих кожных покровов очевидно. Я не моров. Ты же не думаешь, что под кофтой у меня прячется какая-то аномалия?
– Думаю, – спустя время выдыхает он, – в этом нет острой необходимости. Основные показатели я уже снял, а для допуска к Посвящению этого достаточно. Укажу, что осмотр проведен частично.
С облегчением киваю, выдавливая улыбку. Уилл делает пометку и берет со стола стеклянную пластину и небольшой серебристый инструмент с острым наконечником.
– Что ж, остается лишь поверхностный анализ крови. Дай указательный палец.
Напряженно протягиваю руку в ожидании укола. Но вместо этого он лишь проводит наконечником по подушечке моего пальца, рисуя маленький крест. Кожу обжигает легкая боль. На тонких линиях проступает кровь.
– Прижми палец сюда. – Протягивает он мне стеклянную пластину.
Касаюсь стекла, оставляя на прозрачной поверхности темно-алый отпечаток с пересеченным крестом в центре. Странный способ забора крови, но кто я такая, чтобы оспаривать многовековые методы сиринити? Какое-то время Уильям всматривается в красный рисунок, оценивая цвет и плотность, а затем подносит стеклышко к лицу, словно вдыхает аромат, хотя я не понимаю, как запах крови поможет определить ее состояние. Чуть погодя он возвращается ко мне, бережно взяв за порезанную руку, но осмотрев мой палец, тотчас хмурится.
– Что?
– Кровь свернулась в рекордно быстрые сроки, рана уже начала затягиваться.
– И, – все еще не понимаю я, – это плохо?
– Напротив. – Он прижимает к ранке смоченную спиртом вату. – Ты здорова, Сильвер. Никаких признаков инфекций или хронических нарушений. Так что к ритуалу тебя точно допустят.
Выдавливаю улыбку, хотя почему-то не чувствую особого воодушевления.
– Как ты думаешь, – пытаюсь разобраться, – если я все же сиринити, почему мне в отличие от остальных не нужны инъекции?
Уилл берет со стола карандаш и машинально постукивает им по краю планшетки. Судя по всему, этот жест помогает ему думать.
– Есть теория, что кровь некоторых малоизученных групп гораздо стабильнее, поэтому инъекции им требуются реже.
– Насколько?
– Частота зависит от группы, – выдыхает он. – Одним нужны уколы каждые несколько дней, другим – раз в неделю. Но двенадцатая группа почти не изучена. Последний известный нам ее представитель умер около шестидесяти лет назад, задолго до установления современных методов кровного анализа. Все, что известно о Двенадцатых, основано на старых медицинских картах и записях лекарей из Архива Верхориата. Но некоторые члены коммуны считают, что ты можешь принадлежать к этой группе.
– А ты?
Он отводит взгляд, словно в этом корпусе высказываться вслух – роскошь, которой лучше не злоупотреблять.
– Я предпочитаю дождаться результатов Посвящения.
– А почему ты не можешь просто сделать анализ моей крови, чтобы выяснить, двенадцатая она или нет?
– Увы, все не так просто. – Поворачивается на стуле он. – Свойства крови Двенадцатых раскрываются не с рождения, как у остальных сиринити, а постепенно, и неизвестно, какие факторы на это влияют. Возможно, твои особенности еще не проявились полностью. К тому же группа крови определяется исключительно Верхориатом. Таков порядок.
Медленно моргаю, пытаясь переварить услышанное. Слишком много информации на меня свалилось за эти дни. Пугающей, непонятной и до боли странной. Он откладывает в сторону карандаш и поворачивается ко мне. Голубые глаза смотрят на меня в упор.
– Ты одна из нас, Сильвер. Сейчас это самое важное. Твои показатели стабильны, кровь чиста, признаков заражения нет, а значит, бояться нечего. Все будет хорошо.
Я выдыхаю, только теперь замечая, насколько все это время была напряжена. Не знаю, почему, но к своему удивлению, выходя из кабинета, я впервые чувствую облегчение. Не потому что начала доверять этому месту, а оттого, что невзирая ни на что, в нем все же есть те, кто не растворился в холоде этих стен. Пускай совсем чуть‑чуть, но этого достаточно, чтобы сделать следующий шаг на пути к переменам.
Посвящение начнется, когда первые капли дождя коснутся земли. Я узнаю об этой детали лишь после осмотра. Оказывается, дождь является неотъемлемой частью обряда (еще одна странность в копилку этого места). Если верить прогнозу, осадки придут лишь ночью, а значит, у меня есть время развеять мрачные мысли и изучить окрестности. Все-таки не каждый день выпадает возможность пожить в трехэтажном особняке восемнадцатого века с собственной часовой башней.
Сложно подобрать слово для здания размером с квартал, в котором помещается более двухсот жителей. Это не просто дом – это целый мир, скрытый от посторонних глаз за кованой, узорчатой оградой. Мир, живущий по собственным правилам, известным только тем, чьи вены регулярно пронзаются иголкой. Мир Кристиана Ле Блана и его общины. Но между собой все его называют просто «поместьем». Сотни спален, десять приемных комнат, четыре банкетных зала, библиотека, лазарет, холл, в котором можно справлять королевские балы, и даже собственная церковь: здесь есть все, что нужно для жизни.
В одном коридоре мимо проходит женщина с подносом, на котором звенят ампулы. В другом двое подростков спорят у расписания инъекций, приколотого к доске объявлений. У дверей лазарета страж помогает пожилому мужчине присесть на скамью, пока тот прижимает ладонь к сгибу локтя. Все работает как единый организм, давая сиринити необходимое для выживания: дом, безопасность, кровь и здравоохранение. Наверное, поэтому они держатся вместе. Не из любви к старинным зданиям и пафосной обстановке, а потому, что поодиночке им пришлось бы ежедневно думать, кому довериться и как не умереть из-за пропущенного укола. Но чем дольше я смотрю на этот идеально устроенный мир, тем сильнее он начинает походить на красивую клетку.
Постепенно от изобилия залов меня начинает мутить, и я решаю выйти подышать воздухом. Но стоит завернуть за угол, как я понимаю: на террасе кто-то есть. И этот кто-то не из тех, кого я хотела бы встретить в ближайшее время: Мирилин. Сидит на каменном выступе посреди боковых лестниц. После того, как я обозвала сиринити чокнутыми, встреча с ней не сулит ничего хорошего, но я все же не решаюсь пройти мимо.
– Любуешься природой? – Неловко подступаю сзади я.
– Жду, когда группа вернется с ночного патрулирования.
– Откуда?
– С Ричмонда. В последнее время там участились случаи обращения.
– Что? – Замираю я. – Какие случаи?
Мирилин отворачивается лицом к саду. После моего срыва она уже не так разговорчива. Неужели мне силой придется вытягивать из нее информацию?
– Тебя ведь не интересует жизнь сиринити?
– Слушай… Тогда вечером я наговорила лишнего. Я не хотела тебя обидеть. Это все нервы.
– Знаю. – Она кивает. – На тебя много навалилось. Я не злюсь.
– Тогда, может, расскажешь о патруле? – Присаживаюсь на выступ рядом. Она оценивающе прищуривается, но все же выдавливает улыбку.
– Все дело в моровах. Раньше они просто убивали, но сейчас все чаще обращают людей.
Массовое превращение в чудовищ? К такому меня жизнь не готовила.
– Это началось шесть лет назад. Тогда мы впервые обнаружили нового морова. Мы знали точно, потому что это был один из местных.
– Но зачем?
– Этого мы пока не выяснили.
– Как... – пытаюсь понять я, – разве это вообще возможно: изменить человека так сильно?
Мирилин вздыхает, словно думает, как это объяснить непосвященному.
– Понимаешь, кровь моровов – это как яд. Она изменяет человеческую ДНК. Организм пытается сопротивляться, но чем он слабее, тем быстрее происходит обращение. Постепенно человеческие клетки отмирают, уступая место клеткам морова. Человек как бы жив, но на клеточном уровне мертв. Это как вирус, который мы пытаемся остановить.
Возможно, поэтому медики предположили, что дядя скончался неделю назад? Потому что его клетки разрушились из-за крови морова?
– То есть, – уточняю, – тело погибает, а разум – остается заперт внутри? Но ведь память и чувства остаются после обращения?
Мирилин обводит меня взглядом, очевидно, уловив ход моих мыслей.
– Некоторым моровам удается сохранить обрывки памяти, речь, способность думать и подчинять голод. Но внутри это уже не люди. Какое-то время они могут имитировать человеческое поведение, но постепенно меняются, пока внутри не остается лишь одно чувство – тяга к крови.
Мирилин объясняет, что в отличие от сиринити, которым инъекции нужны для выживания, для моровов кровь – навязчивая потребность, от которой они не могут отказаться. И чем чаще они ей уступают, тем сильнее становится зависимость. Некоторые из тех, кто прорвался на Нашу сторону, на время сохранили человечность, но она лишь распадалась медленнее обычного. И это правда, ведь я видела морова. Дядя Ник. Не знаю, как давно его заразили, но внешне он все еще больше походил на человека, чем на тварь из рассказов Кристиана. А вот что осталось внутри… Вопрос, на который мне страшно знать ответ.
– Но, – становится интересно мне, – как моровам удалось прорваться через Врата? Неужели Стена не должна была остановить их?
– Должна, – кивает Мирилин, – но ведь ты не думаешь, что они спокойно ожидали, когда мы отрежем их от цивилизации? Еще во время строительства Стены началось массовое бегство и моровы быстро рассеялись по стране. Сиринити всячески пытались противостоять побегам, но все атаки отбить было невозможно.
– И теперь вы выслеживаете тех, кому удалось проскользнуть на Нашу сторону?
– Именно. – Опирается она о кованую ограду. – Мы сражаемся. Каждый вечер, каждую ночь. Отправляем группу захвата в город, чтоб спасти тех, кому уготовлена лучшая жизнь.
Получается, сиринити рискуют собой ради людей, которые даже не догадываются об их существовании. Ежедневно они встают с кровати, зная, что этот день, возможно, станет последним. Ведь если не моровы, их может убить болезнь. И это их я называла сектантами? Похоже, в них куда больше человечности, чем мне казалось.
– Блэквуд тоже патрулирует?
Не знаю, зачем я спросила, но то, как изменилось выражение лица Мирилин, заставило меня пожалеть о своем неконтролируемом языке.
– Он возглавляет патруль, но не всегда идет на обход.
– Почему?
– У него есть дела поважнее дозора с дежурными стражами.
Ай! Мне показалось, или я уловила нотку злорадства?
– Тебе он тоже не нравится?
– Поверь, он никому не нравится.
– Он так ужасен?
– Хуже. Уж кому, как не мне, это знать.
– Откуда? – откашливаюсь я. – Вы с ним, вроде как…
– Боже, нет! Мы из одной семьи!
– Что? То есть он твой... брат?
Такого я точно не ожидала. Мирилин – сестра Блэквуда? Но ведь они непохожи! Я имею в виду, эта маленькая девчушка с короткими рыжими кудряшками и Блэквуд, способный взглядом выжечь все на ближайшую сотню метров?
– Знаю, о чем ты думаешь, но это так. И вот что я тебе скажу. – Наклоняется она ближе. – Представь твой самый жуткий кошмар, вобравший все твои потаенные страхи… И это все равно будет лучше него. Он не знает слов благодарности, никого не щадит, не ценит.
– А как же ты? Ведь ты его сестра.
– Это не имеет значения. Он – Верховный жрец, ему все одинаково безразличны. Так что, если тебе дорога жизнь, держись от него подальше.
Принимая во внимание те недолгие моменты, проведенные с Блэквудом наедине, можно сказать, что он не подарок. Но ведь Мирилин его сестра. Кто, как не она, должен попытаться его образумить? Но ей, похоже, на него плевать, что странно. Как бы сильно мы ни ссорились с Эми, она навсегда останется моей семьей. Другой у меня нет и не будет. Но у Мирилин, похоже, другие представления о семье.
Бросаю взгляд на часы у нее на запястье и понимаю, что до вечера осталось немного. А значит, скоро мне предстоит испытание, от которого зависит мое будущее в поместье.
– Можно у тебя кое-что узнать?
– Если я смогу ответить.
– Что тебе известно о Посвящении? Кристиан сказал, что без него меня не допустят к поискам лекарства, но... почему-то мне кажется: это не просто формальность.
Мирилин облегченно выдыхает, будто ожидала куда более страшного вопроса.
– Ах, это. – Отмахивается она. – Обычная процедура по определению группы крови. Все стражи проходят ее в детстве. Невзирая на название, в ней нет ничего страшного.
– Почему тогда это называется ритуалом, а не просто анализом крови?
– Потому что это не просто анализ. Посвящение станет границей между человеческим миром и нашим: ты поклянешься в верности коммуне и войдешь в ее систему. До этого у тебя нет доступа к маршрутам, знаниям и защите.
– И решение о приеме принимает Верхориат?
– Как и все в нашем мире. – Пожимает плечами она. – Архонты устанавливают границы допустимого: каждый представляет одну из двенадцати групп и отвечает за свою сферу системы.
– В каком смысле?
Мирилин смолкает, подбирая слова или же... думает, как не сболтнуть лишнего.
– Верхориат не просто распределяет членов коммуны: он держит на себе всю систему сангвинаров. Архонт Порядка создает законы и следит за исполнением старых, Архонт Вечной Памяти хранит знания, Архонт Наказания следит за дисциплиной.
Интересно... Двенадцать групп, столько же представителей Верхориата. В этом числе определенно есть что-то магическое. По сути, это Палата представителей, Сенат и Верховный суд в одном флаконе.
– То есть, – уточняю я, – они решают все? Кого принимать, кого отвергать, кому жить, а кому умереть? Звучит жестоко.
– После войны нас осталось мало. – Заправляет прядь волос за ухо Мирилин. – Поэтому Верхориат цепляется за контроль так, будто без него наш вид исчезнет. Но тебе нужно понять главное: после ритуала пути назад не будет. Ты навсегда станешь частью нашего общества. Так что советую тебе хорошенько подумать, действительно ли ты хочешь этого.
По спине пробегает холод. Значит, присоединившись к сиринити, я закрою дверь в человеческий мир: в академию, Уинтер-Парк и к друзьям, ставшим моей второй семьей. Готова ли я отказаться от прежней жизни ради манящей неизвестности, которая уже тянет меня к точке невозврата? Честно говоря, пока не знаю.
– В чем заключается ритуал?
– Я... – замялась на месте она, – не могу об этом говорить. Детали ритуала хранятся в строгой тайне. Узнаешь все, когда придет время.
Ясно, что ничего неясно, кроме того, что ради вступления в коммуну мне нужно отказаться от всего, что когда-либо было мне дорого. Не слишком ли велика цена для спасения группы незнакомых, хоть и самоотверженных людей? Не знаю. Думаю, это я вскоре выясню, но сейчас мне предстоит узнать еще одну сторону моей новой реальности, которая, вопреки разуму, пугает меня до глубины души.
Постепенно разговор становится свободнее, и от Посвящения мы плавно возвращаемся к моровам. От нее я узнаю, что сиринити и моровы происходят от древнего рода людей, больных сангморой. Это редкая генетическая мутация, нарушающая выработку красных кровяных телец, из‑за чего организм не получает достаточно кислорода. Единственное лечение – инъекции человеческой крови. В древние времена больных сангморой принимали за демонов, закалывали кольями и сжигали за то, что те пили кровь. Да, вам не показалось. Именно пили. Организм сангвинара способен частично усваивать компоненты донорской крови через пищеварительный тракт, но такой способ действует гораздо медленнее и слабее прямого введения в кровь.
В те времена понятие инъекции было чем-то из области магии. Достать стерильный шприц было не всегда по силам даже лекарям, что уж говорить об обычных людях. Поэтому большинству приходилось пить кровь прямо из вены. Вот откуда появились легенды о вампирах и вурдалаках. И хотя у них общая родословная, моровы сильно отличаются от своих собратьев. Бесконтрольное потребление крови превратило их в хищников, чьи инстинкты сильнее, рефлексы быстрее, а возможности до конца неизведаны даже самими сиринити. Они не испытывают жалость, обиду, страх. Ими движет лишь одно чувство – тяга к крови. Конечно, Эми не была такой при нашей последней встрече. Ее организм борется с ядом, и пока этот процесс не завершится, ее еще можно спасти.
С таким грузом мыслей я брожу по бесконечным коридорам поместья, не находя себе места. В этом каменном лабиринте легко заблудиться, но хуже то, что некоторые места идентичны. Как этот холл, который похож на холлы всех трех этажей. Прохожу вдоль стен, арок и проходов, мимо тяжелой бордовой занавеси и каменных скульптур. Хоть я и попала сюда не по своей воле, трудно не признать, что это место по‑настоящему прекрасно: дубовые панели, шелковые гобелены с боевыми сценами, скульптуры воинов и чудищ, похожих на горгулий. Есть здесь и различное антикварное оружие наподобие средневековых пистолей, позолоченных рапир и длинноствольных мушкетов. Но больше меня поражают картины: их здесь так много, что и за неделю не пересмотришь. Среди натюрмортов, осенних пейзажей и фамильных портретов встречаются полотна в незнакомом мне стиле. Что-то среднее между ампиром, готикой и гризайлью. Прописанные быстро, но в то же время в мельчайших деталях, эти картины словно впитали в себя все оттенки тьмы. Словно свет и тень встретились вместе на переплетении льняных нитей. В уголках возле рамы едва заметно проступают три буквы: «ВДС». Судя по всему, это инициалы художника.
Сворачиваю в узкое ответвление коридора, чувствуя, как меня постепенно пожирает темнота. Она окутывает стены, потолок, пол под ногами. Странно. В главных крыльях горят лампы и свечи, здесь же нет ничего, будто эта часть поместья необитаема. Мне это не нравится. С каждым шагом воздух становится все холоднее. Звук собственного дыхания звучит в тишине почти оглушающе. Резко останавливаюсь и оглядываюсь. Я ведь свернула всего раз. Или два? Сначала направо, потом… нет, кажется, налево. Замечательно, Сильвер. Заблудиться в темном крыле, где даже стены выглядят так, будто им есть что скрывать. Нужно вернуться на свет и поскорее.
Поворачиваю назад, но чем дальше иду, тем меньше понимаю, куда направляюсь. Двери сменяют друг друга, одинаковые, темные, без табличек. Коридор тянется вперед бесконечно, словно этому крылу и вовсе нет конца. И вдруг за поворотом мелькает движение. Тень. Она мелькнула так быстро, что я почти приняла это за видение. Просто мрак дрогнул. Просто усталые глаза придумали движение там, где его не было. Пока из мрака не вынырнули пальцы.
Длинные, изогнутые, с вытянутыми острыми ногтями, что впиваются в панели на стене. Когда из-за угла медленно выглядывает голова, я перестаю дышать. Не от неожиданности, а оттого, как безобразно она выглядит. Бледная кожа. Впалые глаза. Проваленный посредине нос. Голый лоб, слишком натянутый и высокий, словно на голове и вовсе нет волос. Стоит существу сделать шаг, как я тотчас срываюсь с места. Сворачиваю в первый проход, едва не врезавшись в стену. Сбиваю столик, задеваю статую.
В ушах стучит кровь. Воздух обжигает горло. Господи! Должно быть, это моровы! Они добрались до поместья. Они повсюду!
Позади ничего не слышно, и от этого еще страшнее. Может, существо осталось на месте. А может, уже крадется следом, протягивая безобразную руку, готовую сомкнуться на моем плече. Нет! Наконец впереди мелькает слабое сияние. Я бросаюсь к нему без оглядки, вылетаю из коридора и тут же врезаюсь во что-то твердое. Удар сбивает меня с ног. Мир на мгновение гаснет и возвращается вместе с болью в локтях и коленях. Я моргаю, пытаясь осмотреться, и понимаю, что подо мною кто-то шевелится.
– Incroyable…15 Вижу, ты не любишь банальные знакомства, но в следующий раз бей хотя бы в грудь. Я только восстановился после ранения в живот.
Фокусирую взгляд и понимаю, что лежу прямо на парне, прижав его своим весом. Его грудь поднимается рывком, окончательно выводя меня из оцепенения.
– Боже мой, прости! – Вскакиваю я, протягивая ему руку, за которую он цепляется покрытой наколками ладонью. Замечаю, что узоры не заканчиваются на запястьях. Ладони, предплечья, плечи, шея: да он словно живой холст для любителей чернил! Не говоря уже о колечке в носу.
– Лим, ты в порядке?
– Замечательно. Обожаю, когда девушки сами на меня набрасываются. – Перевожу взгляд на тонкую фигуру за его спиной. Рядом с ним вырисовывается высокая шатенка с хрупкими чертами, а из-за ее плеча выглядывает белокурая девочка.
– Я что-то... видела, – откашливаюсь я. – Что-то ужасное. Возможно, морова… Я не знаю.
– Ты была в Черном крыле? – Брови шатенки взлетают вверх.
Девушка многозначительно переглядывается с парнем. Кажется, или я упустила какую-то часть истории сиринити? Иначе почему они смотрят на меня так, будто я нарушила какое-то негласное правило?
– Это был вовсе не моров, – поправляет парень угольно-черный ежик волос на голове, – а один из Теней.
– Представители второй группы крови сиринити, – тотчас поясняет девушка. – У них природная гиперчувствительность к ультрафиолету, что приводит к ожогам, мигреням и деформации внешности. В вашем мире такое отклонение называется порфирией, хотя на самом деле оно имеет иную природу.
– Значит, это был... один из сиринити?
Кивок на знак подтверждения. Припоминаю, что Кристиан что-то такое говорил мне за ужином о группах, для которых сама жизнь превращается в испытание. Неужели он говорил о Тенях? Собираюсь спросить подробнее, когда меня перебивает тонкий голосок.
– Так это она? – Выглядывает из-за плеча шатенки светловолосая девочка. – Новенькая, что может оказаться Двенадцатой? Она выглядит слабенькой.
– Она не слабая. Просто выглядит… по-человечески.
– Я все еще здесь, – напоминаю, отряхивая джинсы. Забавно. Я никогда не выглядела хрупкой в красивом смысле этого слова. Скорее так, будто меня нарисовали слишком тонким карандашом и забыли прорисовать контур. Но на фарфоровую я тоже не тяну. Девочка испуганно распахивает глаза, словно только сейчас вспоминает, что у «слабачки» есть слух. На вид ей не больше четырнадцати: светлые волосы, огромные голубые глаза и любопытство, с которым обычно рассматривают музейную диковинку.
– Поверь, мы заметили. – Улыбается шатенка. – Кстати, я Раквелл. Это Лим, а эта маленькая заноза – Га́рсия. Извини ее, она не со зла. Просто у нас нечасто появляются новые лица. Особенно такие знаменитые.
– Знаменитые?
– А как еще назвать человека, о котором два дня судачит вся коммуна? – Скрещивает руки с высокими, кожаными манжетами на запястьях она. Не могу не заметить, какие красивые у нее волосы: ровные, блестящие, уложенные в высокий хвост с челкой. Глядя на меня, ее орехово-карие глаза сужаются до тонких щелочек.
– Кстати, почему ты не готовишься к Посвящению?
– Честно говоря, я понятия не имею, как подготовиться к ритуалу. Мне разыскать череп ворона, умыться святой водой или потренироваться читать на латыни?
Раквелл удивленно моргает. Троица переглядывается и вдруг разражается громким смехом.
– Oh, mon Dieu16, – вытирает слезу Раквелл, – ты правда думаешь, что тебя там принесут в жертву Дьяволу? Максимум замучают длинной речью.
– Настолько длинной, что я чуть не уснул во время клятвы. – Зевает Лим, прикрыв рот татуированной ладонью.
– Самое страшное, что со мной произошло на посвящении, – я простояла под дождем час и простудилась. Потом пару дней не могла метать кинжалы из-за кашля. – Откидывает длинный хвост Раквелл. Гарсия бросает на меня взгляд и неловко опускает глаза.
– А я наступила на платье и упала перед алтарем. Наверное, жалкое было зрелище...
– Ну что, ты бусинка. – Приобнимает ее Раквелл. – Уверена, за стеной дождя и молний никто и не заметил.
К своему удивлению, чувствую, как напряжение понемногу отпускает. Странно, но они не напуганы ритуалом, в то время как я даже думать о нем боюсь. Быть может, в нем все же нет ничего особенного? Просто обычный анализ крови, на котором определят мою группу. А если окажется, что Кристиан ошибся, возможно, меня даже отвезут домой. Чего здесь переживать?
– Не дрейфь. – Поправляет кожаный жилет Лим. – Все проходят Посвящение в детстве, и выживают. Но если не хочешь нарваться на неприятности, советую больше не бродить по Черному крылу и вернуться в центральный корпус.
– И как мне это сделать?
– Иди прямо по этому проходу до бордовых занавесей. За ними скрыта винтовая лестница. Спустишься на этаж ниже и попадешь в центральный корпус. Только ни в коем случае не поднимайся наверх.
– А что там?
Гарсия переглядывается с Раквелл, и мне даже показалось, что первая побледнела на полутон.
– Crois-moi17, лучше тебе не знать.
Они провожают меня взглядами, пока я не скрываюсь за поворотом, а их приглушенный смех еще долго звучит за спиной. Веселые ребята. Впервые с прибытия в поместье я чувствую себя не пленницей обстоятельств, а обычной девушкой, встретившей новых знакомых. И это чертовски приятное чувство.
Иду по указанному Лимом проходу. Каждый шорох за спиной кажется слишком громким, каждая тень у двери – слишком живой. Но чем дальше остается Черное крыло, тем легче становится дышать. На стенах вновь появляются золотые светильники, за дверями слышатся голоса. Вскоре впереди показываются бордовые занавеси. Тяжелые, плотные, почти сливающиеся с цветом стен. Если бы Лим не сказал, что за ними скрыт проход, я бы даже не заметила. Но он действительно есть, как и винтовая лестница. Уже заношу ногу над ступенькой вниз, когда вспоминаю слова Гарсии: «Лучше не знать, что там». Смотрю наверх, где ступени спиралью исчезают в темноте. Но это не тот мрак, что витает в Черном крыле. Оттуда не доносится ни голосов, ни шума. Только едва слышный, мерный стук. Делаю шаг вперед, но вместо того, чтобы спуститься, иду наверх. Что бы там ни было, я не усну, пока сама не увижу, что там.
Поднимаюсь, пока бордовые занавеси и свет внизу не исчезают за поворотами. С каждым шагом глухой звук усиливается, отзываясь в висках. Тик. Тик. Тик. Должно быть, лестница ведет в часовую башню, которую видно с подъездной площадки. Наверху обнаруживается узкая дверь с потемневшей медной ручкой. Не запертая. За ней просторное темное помещение. Света нет, лишь пара лучей из дыр в потолке и от единственного арочного окна. Похоже на чердак.
Повсюду выгнутые рычаги, тяжелые цепи, шестеренки, пружины и анкерные колеса. Что это? Вся комната – единый механический организм, живущий собственной жизнью. Каждое движение – ритм массивных мышц. Каждый поворот – часть дыхательной системы. Теснение полированного металла – вдох. Звяканье кованой цепи – выдох. Скрип остроконечных зубцов – голос. Такой тихий, ровный, не громче шелеста волос на моих плечах. Возле окна стоит кровать, стол и кресло. Похоже, здесь кто-то живет. Вот только кто?
Подхожу к столу, перебираю пару зазубренных колесиков и вдруг замечаю деревянную шкатулку. Большая шестеренка скрывает на крышке цветочный узор. Достаю из-под ворота медальон и смотрю на резную крышку. Не может быть. Тот самый рисунок, что на моем украшении! Но откуда она здесь? Если она связана со словами дяди, я обязана это узнать. Вдруг она подскажет… Ой! Шкатулка выскальзывает из пальцев, но руки в митенках перехватывают ее в воздухе прежде, чем она успевает удариться о пол. Я врастаю ногами в пол, боюсь вдохнуть, заговорить, боюсь даже пошевелиться. Мне требуется несколько секунд, чтобы осмелиться поднять глаза на того, кому, судя по всему, принадлежит эта комната.
– Блэквуд, я... Извини…
– Убирайся.
– Я не хотела ничего сломать.
– Я сказал: вон!
Желчь в голосе Блэквуда выталкивает меня в коридор так быстро, что я даже не замечаю, как оказываюсь в центральном корпусе. Это была комната Блэквуда. Он живет в башне с часами, за которыми ухаживает. Но главное не это, а шкатулка: на ее крышке вырезана та же геральдическая лилия, что на моем медальоне. Вот почему Блэквуд хотел его забрать. Он знает, кому принадлежало украшение. Но как это связано с обещанной дядей защитой? И почему человек, который меня ненавидит, так заинтересован в этом медальоне? Что ж, кажется, на одну загадку в моей жизни стало больше.
