XI
Наденька, тем временем внимательно осматривавшая кабинет, внезапно встала и, не говоря ни слова, быстро направилась к спальне. Ластов вскочил со стула и загородил ей дорогу.
– Куда вы, Надежда Николаевна?
– Меня очень интересует ваша квартира, и я хочу обревизовать ее.
– Нет, извините, там моя спальня…
– Ну, так что ж?
– Девицам не годится входить в спальню молодого человека.
– Скажите, пожалуйста! А той целомудренной Диане, что уже спрятана у вас там, годилось войти?
Кровь хлынула в голову Ластова.
– Тише! Прошу вас. Пожалуй, расслышит.
– Ага! Признались. Я этого только и добивалась. Можете успокоиться.
Студентка воротилась на прежнее место.
– Помните ли вы, Лев Ильич, как, будучи в последний раз у нас, вы ратовали за святость брачных уз?
– Ну-с?
– А что сказать про проповедника, который не держится собственных правил?
– Я, кажется, ни одним поступком не изменил до сих пор своим принципам.
– Да? Ну, а если эта… женщина надоест вам, вы ведь воспользуетесь первым случаем, чтобы отделаться от нее?
Ластову разговор был заметно неприятен. Нетерпеливо потопывая ногою, он с суровостью посмотрел на говорящую.
– Вы ошибаетесь, – сказал он, – я никогда не расстанусь с нею.
– Что такое? – болезненно усмехнулась Наденька. – Вы хотите весь век свой сгубить на невоспитанную, необразованную горничную?!
– Люби кататься, люби и саночки возить, – иронически пояснила Бреднева.
– Именно, – подтвердил учитель. – Но вы, Надежда Николаевна, назвали ее невоспитанной, необразованной горничной. Горничной была она – против этого, конечно, слова нельзя сказать, хотя я и не вижу еще ничего предосудительного, бесчестного в профессии горничной. По-моему, она даже куда почетнее профессии большей части наших русских барышень – профессии дармоедок. Что же до воспитанности, до образования особы, о которой у нас идет речь, то я могу сказать только одно: что дай Бог, чтобы все вы, наши «воспитанные», «образованные» девицы, были на столько же развиты и умственно и душевно, имели столько же женского такта, как она – «простая горничная».
Нечего говорить, что после таких любезностей со стороны хозяина, подруги наши недолго усидели у него.
– Я и забыла, – сказала, приподнимаясь, Наденька, – что сегодня сходка у Чекмарева. Ты, Дуня, остаешься? Ведь ты уже не ездишь на сходки?
– Не езжу, но это, во всяком случае, не резон мне оставаться! Извините, Лев Ильич, что обеспокоили.
– Сделайте одолжение.
Он обождал, пока барышни накинули на себя в прихожей мантильи и, увидев, что ни одна из них не протягивает ему на прощанье руки, с холодною формальностью раскланялся с ними.
Когда он затем входил назад в кабинет, навстречу ему бросилась Мари и со слезами обвила его руками.
– Милый, хороший ты мой! Он приласкал ее.
– Не плачь, дорогая моя, не стоят они того. Ты все слышала?
– Слышала… Спасибо тебе, голубчик!
Она сквозь слезы улыбнулась. Потом с беспокойством выглянула в окошко.
– Ах, Лева, уж смерклось, а сегодня праздник: много пьяных. Догнать бы тебе девиц, проводить до извозчика?
– Но, Машенька…
– Прошу тебя, друг мой, – перебила она его, – зачем зло воздавать тем же? Сделай это для меня, успокой меня.
Поцеловав ее в знак послушания, Ластов взял шляпу, сорвал в прихожей с гвоздя пальто и пустился в погоню за ушедшими.
Сбежав на улицу, он осмотрелся: направо в отдалении мелькало еще светло-ситцевое платье Бредневой, налево, за углом улицы, скрывалась высокая фигура Наденьки. Подумав с секунду, он взял налево.
Когда он поравнялся со студенткой, та оглянулась на него большими глазами, но молча прибавила только шагу.
– Я хочу проводить вас до извозчика, – сказал Ластов.
– Могли бы и не делать себе труда.
– Мари просила меня.
– Поздравляю!
– С чем?
– С башмаком, под которым успели уже очутиться. Учитель не счел нужным отвечать.
Днем был ливень, и в неровностях панели кое-где стояли еще небольшие лужи. Ластов посмотрел на обувь девушки.
– Вы, кажется, без калош?
– Да, без. Так же, как и вы, бес, леший! Оба замолчали.
– У вас, Лев Ильич, – заговорила тут Наденька, – как у средневекового рыцаря, есть, разумеется, альбом?
– Есть.
– Что же вы не попросили нас начертать вам прощальную элегию?
– Потому что вы отказались бы.
– Нет, я имела даже наготове что написать вам. Хотите, я вам скажу теперь на словах?
– Как вам угодно.
– А! Ну, так и ненужно, – обиделась девушка. Он пожал плечами.
– Как знаете.
Они сделали еще шагов двадцать молча.
– Хотите или не хотите, – не утерпела студентка, – а я все-таки скажу вам. Слушайте:
«Так-то вы, г-н паладин, остаетесь верны своему знамени и девизу – избранной даме сердца? А что, если она вас только пытала? Но не волнуйтесь поздним раскаяньем, все это шутки. Если дама остается глуха к серенадам миннезингера, он в полном праве возгореть к другой: не даром же дрова жечь. Чтобы, однако, отпустить вас не с совершенно пустыми руками, могу сказать вам pour la bonne bouche44 несколько приятностей. Во-первых, вы прехорошенький, милованчик, одно слово. Приятно? Во-вторых, вы добрейшая душа, преблагонравный, преблагородный. Приятно? В-третьих, вы очень неглупый, начитанный малый, подающий положительные надежды сделаться однажды почтенным pater familias45 и – самодурчиком. Приятно? Но будет с вас. Farewell46! Пребываем к вам по-прежнему благосклонны, но без сердечных содроганий.
Говорила это девушка легким, саркастическим тоном, но в голосе ее, наперекор ее заверению, трепетала больная струна уязвленного самолюбия. Тут проезжал мимо порожнем извозчик. Наденька остановила его.
– На Выборгскую, рубль?
– Пожалуйте.
– Итак – addio, signor paladino47! Вы уволены в отставку, но без мундира. Живите счастливо и привыкайте поскорей к бархатному башмачку вашей… гражданской!
Обрызгав учителя грязью, насмешливо дребезжа, дрожки уже уносили ее от отставного паладина.
