Цитаты из книги Ремесло

Это было в Таллинне. Захожу в магазин. Хочу купить застежку-молнию, спрашиваю: «Молнии есть?» «Нет». «А где ближайший магазин, в котором они продаются?» Продавец ответил: «Хельсинки…»

Я не стал правоверным евреем. И вовсе не сделал обрезания. Я могу это доказать. Я не в состоянии протянуть тебе мое доказательство через океан. Но я готов предъявить его в Нью-Йорке твоему доверенному лицу.

Отложенное удовольствие – не потерянное удовольствие.

По утрам вокруг нашего дома бегают физкультурники. Мне нравятся их разноцветные костюмы. Все они — местные жители. Русские эмигранты такими глупостями не занимаются. Мы по утрам садимся завтракать. Мы единственные в Америке завтракаем, как положено. Едим, например, котлеты с макаронами. Детей мы наказываем за одно-единственное преступление. Если они чего-то не доели...

Я хотел продать душу дьяволу, а получилось, что подарил.

Без труда и усилий далась Ленинграду осанка столицы. Вода и камень определили его горизонтальную помпезную стилистику. Благородство здесь так же обычно, как нездоровый цвет лица, долги и вечная самоирония.

Обстановка в газете стала фантастической. Это был некий симбиоз коммунизма и варварства. Еда была общая. Авторучки, сигареты и портфели - общие. Зарплаты отсутствовали.

Я шел сквозь гул и крики. Я был частью толпы и все же ощущал себя посторонним. А может быть, все здесь испытывали нечто подобное? Может быть, в этом и заключается главный секрет Америки? В умении каждого быть одним из многих? И сохранять при этом то, что дорого ему одному?..

Разговаривают двое эмигрантов. «Ну, как, ты хорошо устроился?» «Да нет, все еще работаю...»

Обсуждение прошло хорошо. Если о тебе говорят целый вечер - дурное или хорошее - это приятно.

Бродского волновали глубокие истины. Понятие души в его литературном и жизненном обиходе было решающим, центральным. Будни нашего государства воспринимались им как умирание покинутого душой тела. Или - как апатия сонного мира, где бодрствует только поэзия...

- Ну и мудак! - сказал Баскин. - Что такое - "нуйм удак" - внезапно заинтересовался Швейцер. - Идеалист, романтик, - перевел Виля Мокер.

И если мы ленивы, глупы и бездарны – Андропов ни при чем. У него своих грехов хватает. А у нас – своих.

По отношению к друзьям владели мной любовь, сарказм и жалость. Но в первую очередь – любовь.

Редактировал «Костер» детский писатель Сахарнов. Я прочитал его книги, они мне понравились, непритязательные морские истории. Он выпускал шесть-семь книжек за год. Недаром считают, что ресурсы океана безграничны. Дельфины нравились Сахарнову больше, чем люди. Он этого даже не скрывал. И я его понимаю.

Как это ни удивительно, даже спички бывают плохие и хорошие. Так что же говорить о нас самих?!

Вот он подходит к роялю. Садится, трогает клавиши. Что это? Капли ударили по стеклу, рассыпались бусы, зазвенели тронутые ветром листья?.. Затем все тревожнее далекое эхо. И наконец - обвал, лавина. А потом снова - одинокая, дрожащая, мучительная нота в тишине...