Очень хорошо. Десятиклассники

И, наконец, я напишу о книгах, которые для меня в тридцатых - самые любимые. Нежно любимые. Я обнаружила их во втором ряду на этажерке. Лет мне было пятнадцать. Это был двухтомник украинского писателя Александра Копыленко (1900-1958). И пусть сегодня Украина и Россия стравлены все теми же милыми и доброжелательными европейскими соседями, которым покоя не дают ни нефть, ни чернозем, ни слишком непонятная славянская душа, было время совершенно иное. Никто уже толком не знает, хорошо ли это было или плохо. По-разному было и будет всегда. Утопия была гениальной идеей будущего коммунизма, реальность же всегда преподносила сюрпризы. Путь к идеальному обществу предполагался трудным и тернистым. Итак, во втором ряду на этажерке стоял двухтомник. Издание 1981 года. В первом - рассказы о детворе "Як вони поживають" ("Как они поживают"). Это наблюдения Копыленко за детьми, первые из рассказов датируются авангардными двадцатыми, последние - первой половиной пятидесятых. Дети ходят в школу, наблюдают за зверями и природой, активно и пассивно прознают мир, из худших из них обязательно потом получаются лучшие. Такая вот незамысловатая идеология: люби свою Родину, бей врагов, работай над собой, не позволяй никому сбить тебя с правильного курса. Во втором - мое любимое. Дилогия о школе тридцатых: "Дуже добре" ("Очень хорошо", 1936) и "Десятикласники" ("Десятиклассники", 1938). Вы знали, что в советской школе до 1932 года не было учебников? А учились по Дальтон-плану, а бригадным методом не только жито убирали - а еще и отвечали на уроках: один ответил, задачу решил, а все оценку получили. А еще оценки выписывал староста в табеля, которые тогда были вместо дневников. Кира, Аркадий, Руфа, Сашко, Тамара - вот главные герои дилогии. В первой книге они учатся в седьмом классе. Сентябрь 1932. В школе новые порядки: оценивается каждый отдельно взятый ученик, вводятся учебники, строгий план, отметки в табелях. У Киры болезненный период - ее мама ушла к вдовому отцу ее ужасного одноклассника, Марко. Марко презирает Кирину маму, саму Киру и запоем читает классово неправильного Пинкертона дореволюционного издания. Аркадий -- умный, строгий изобретатель живет с мамой, стройной, очень молодой, лет тридцати двух, тоненькой Надеждой. Надежда крепко, по-советски дружит с Кириным папой и по-революционному верна погибшему в гражданскую мужу. У Тамары горе -- ее мама погибла, а злобные и жадные квартиранты захватили их маленький домик и выселили оттуда девочку. Сашко влюблен в Киру, по-советски, по-революционному, он ругает ее за куклы и грозится исключить ее из пионеров за детские буржуазные пристрастия. Вот так и живут. Спасают Тамару, спорят с учителями, борются за правильную школу, дружат, дружат строго и крепко. Кира, Аркадий, Сашко, Руфа -- оголтелые пионеры. Они поддерживают новые порядки новой школы, обличают двоечников и хулиганов, протаскивают на сборах провинившихся и слишком хорошо одетых, мечтают стать большевиками. У этих правильных детей исключительно правильные родители: они рубили шашками белых, на корню душили контру, они работают одну пятилетку за две и поддерживают коллективизацию, они классово сознательны и строги к детям. Чудесные родители! Во второй книге, в 1936 году - оголтелые пионеры превращаются в таких же беспощадных к себе и другим комсомольцев. Они твердо верят в выбранный ими курс и равнение на Мавзолей. Они разоблачают шпионов и предателей идей Ленина. Они оканчивают школу и смело идут строить коммунизм. Конечно, нам, воспитанным арт-хаусным кино, начитанным Аксеновым и Солженицыным, нам, знающим итоги XX съезда КПСС 1956 года, уверенным в правильности Пражской весны, все эти игры в принципиальность и "Эй, кто там шагает правой?!" смешны и уже исторически неправильны. Но нам бы научиться главному, что упускается сегодня в воспитании поколения: однозначности. Все мечущиеся, неоднозначные герои современных книг, конечно, хороши, до умиления естественны, однако, что они дают детям? Они не дают четкого курса: каким быть, чему верить, зачем заканчивать школу и хотеть быть?