Цитаты из книги Поющие в терновнике

- Должно быть, все честолюбцы неважно обращаются с женами, herzchen, - сказал он не без грусти. - Потому что честолюбец обычно выбирает себе какую-нибудь размазню, знаю я эту породу: "Да, милый, нет, милый, я все сделала, как ты велел, милый, что прикажешь еще?" Таким, конечно, лихо. Будь я вашей женой, я бы вас послала куда подальше, а она вам наверняка ни разу слова поперек не сказала, так?

Дэн улыбнулся улыбкой Ральфа, в ней только не было, пожалуй, присущего Ральфу сознательного желания очаровать.

Твое замужество - это был твой самый хитроумный ход, Мэгги. Покуда Ральф знал, что ты по нем сохнешь, ты была ему не нужна, а вот стоило тебе выйти за другого, тут он сразу и выдал себя - сущая собака на сене. Разумеется, он убедил себя, что питает к тебе чистейшие платонические чувства, но как ни крути, а оказалось, ты ему нужна. Нужна, необходима, как никогда не была и, подозреваю, не будет необходима больше ни одна женщина на свете.

Глаза Витторио были подобны зеркалам: они отражали все, что видели, но никому ни на миг не позволяли увидеть, что происходит за этой ровной преградой.

И Ральф де Брикассар ощутил, что мозг его уже настраивается на должный лад и мысли, даже еще не высказанные, облекаются в слова более высокопарные; лучше многих он знал, как меняется человек, смотря по тому, кто его собеседник, поневоле меняешь даже манеру говорить. Нет, беглость обыденной лондонской речи не для этих ушей.

- Эта роза и сейчас со мной, в моем требнике. И каждый раз, как я вижу розу такого цвета, я думаю о тебе. Я люблю тебя, Мэгги. Ты - моя роза, твой прекрасный человеческий образ и мысль о тебе всегда со мной. И опять опустились углы ее губ, а глаза вспыхнули гневно, почти ненавидяще. - Образ, мысль! Человеческий образ и мысль! Вот именно, только это я для вас и значу! Вы просто романтик, глупый мечтатель, вот вы кто, Ральф де Брикассар!

На этой двуспальной кровати она казалась такой крохотной, такой худенькой, что архиепископу Ральфу пришлось запрятать в дальний уголок памяти еще и эту боль - позднее надо будет извлечь ее на свет, и обдумать, и стерпеть.

Взгляд был добрый, но какой-то отрешенный, словно этот человек против воли слишком много видел на своем веку и давным-давно умудрился заглушить в себе способность что-либо чувствовать.

Будь в этих восторженных взглядах и воркующих голосах примесь похоти (он не умел подобрать иного слова), его бы это безмерно смущало, но нет, восторги вызваны иным чувством, тут просто отдают дань восхищения редкой красоте.

- … Это вам на память обо мне. Он протянул руку - рука чуть дрогнула, постоял минуту, глядя на полураскрывшийся цветок на ладони. - Мэгги, никакие напоминания о тебе мне не нужны ни теперь, ни впредь. Ты всегда со мной и сама это знаешь. Мне все равно не скрыть это от тебя, правда? - Но иногда все-таки хорошо, если памятку и потрогать можно, - наставала Мэгги. - Достанете ее, посмотрите - и она напомнит вам такое, о чем вы иначе можете и позабыть.

Что важнее – подлинная Мэгги или та, какой она ему кажется?

Она говорила так гладко, так правильно, до странности чопорно – то была речь благородной особы, столь воспитанной и образованной, что ни живое чувство, ни единое образное слово не скрашивали эту речь.

...я всерьёз воображала, что одолею Господа Бога. Но ни одной женшине на свете не одолеть Бога. Ведь он мужчина.

Она подняла на него глаза и из глубины страдания улыбнулась ему; была в этой улыбке безмерная, беззаветная, ничем не сдерживаемая любовь, еще не ведающая запретов, что вынуждают женщину скрывать свои чувства.

- Гордость - не лучший спутник одинокой жизни. - Не воображай, будто ты выставишь ее за дверь и займешь ее место.

И она только твердила себе: все пройдет, время исцеляет все раны, - но не верила в это. Почему так больно и ничуть не становится легче?

Надо затолкать то, что случилось, куда-нибудь в самый дальний угол сознания - и не ворошить, не вспоминать.

Мэгги слишком хорошо скрывала свое отчаяние. давние уроки она усвоила прочно, самообладание у нее было потрясающее, гордость неслыханная. Никто не должен знать, что с нею происходит, она не выдаст себя до конца.

Никто не знал, о чем Стюарт думает: он, как и Фиа, был не щедр на слова и никогда ни о чем не высказывал своего мнения. И еще он умел как-то чудно затихать, будто замирало в неподвижности не только тело, но и душа, и сестре, с которой они были погодки, казалось, он куда-то уходит, куда больше никому нет доступа.

И ни разу за все годы, что мы женаты, ваше преподобие, ни единого разу она не пожаловалась, и не засмеялась, и не заплакала. Только в самые-самые секретные минуты, когда мы с ней вместе, видно, что Фиа не бесчувственная, и даже тогда она ни словечка не скажет.