В наше время

В этом небольшом рассказе затронуты сразу несколько различных тем, которые переплелись в единое целое. 1. Маленький мальчик, который служит помощником у своего отца хирурга-аккушера. 2. Жизнь индейцев в отдалённой деревушке в диких лесах, в удалении от цивилизации и от врачебной помощи. 3. Участь женщин, страдающих во время родов. И их мужей, которые ничем не могут помочь в случае осложнений.

Сложилось так, что в индийской деревушке женщина рожала уже несколько дней, перспективы оказались очень печальными. К счастью, доктор, видимо вызванный на подмогу, успел вовремя оказать ей помощь. При этом пришлось прибегнуть к кесареву сечению, но почему-то у него при себе не было обезболивающих средств. Женщина выжила, но сложно себе представить, что она пережила за эти три дня. Тем временем, рядом с беременной женой находился муж, о котором упоминается лишь в конце. Что с ним стало можно узнать, прочитав рассказ до конца. При этом рядом с доктором все это время находился ребёнок, который не только наблюдал за действиями врача, но и задавал разные умные вопросы.

Все это действие умещено на нескольких страницах. Но, как всегда у Хемингуэя, написано так ярко и красочно, что эта сцена врезается в память надолго. Вызывает эмоции и переживания, и заставляет переосмыслить многие жизненные ценности.

"– Что с тобой, Ник? – спросила Марджори.

– Не знаю, – ответил Ник, собирая хворост для костра.

Они разложили костер. Марджори сходила к лодке и принесла одеяло. Вечерний ветер относил дым к мысу, и Марджори расстелила одеяло левее, между костром и озером.

Марджори села на одеяло спиной к костру и стала ждать Ника. Он подошел и сел рядом с ней. Сзади них на мысу был частый кустарник, а впереди – залив с устьем Хортонс-Крика. Стемнеть еще не успело. Свет от костра доходил до воды. Им были видны два стальных удилища, поставленных под углом к темной воде. Свет от костра поблескивал на катушках.

Марджори достала из корзинки еду.

– Мне не хочется, – сказал Ник.

– Поешь чего-нибудь, Ник.

– Ну, давай.

Они ели молча и смотрели на удочки и отблески огня на воде.

– Сегодня будет луна, – сказал Ник. Он посмотрел на холмы за бухтой, которые все резче выступали на темном небе. Он знал, что за холмами встает луна.

– Да, я знаю, – сказала Марджори счастливым голосом.

– Ты все знаешь, – сказал Ник.

– Перестань, Ник. Ну, пожалуйста, не будь таким.

– А что я могу поделать? – сказал Ник. – Ты все знаешь. Решительно все. В том-то и беда. Ты прекрасно сама это знаешь.

Марджори ничего не ответила.

– Я научил тебя всему. Ты же все знаешь. Ну, например, чего ты не знаешь?

– Перестань! – сказала Марджори. – Вон луна выходит.

Они сидели на одеяле, не касаясь друг друга, и смотрели, как поднимается луна.

– Зачем выдумывать глупости? – сказала Марджори. – Говори прямо, что с тобой?

– Не знаю.

– Нет, знаешь.

– Нет, не знаю.

– Ну, скажи мне.

Ник посмотрел на луну, выходящую из-за холмов.

– Скучно.

Он боялся взглянуть на Марджори. Он взглянул на Марджори. Она сидела спиной к нему. Он посмотрел на ее спину.

– Скучно. Все стало скучно.

Она молчала. Он снова заговорил:

– У меня такое чувство, будто все во мне оборвалось. Не знаю, Марджори. Не знаю, что тебе сказать.

Он все еще смотрел ей в спину.

– И любить скучно? – спросила Марджори.

– Да, – сказал Ник.

Марджори встала. Ник сидел, опустив голову на руки."

Ты не знаешь, Ник, что мне сказать? Ну так, давай я вместо тебя скажу сама себе то, в чём ты так боишься признаться... А может и не боишься, а просто не знаешь. Не знаешь сам себя, Ник. А я знаю...
Тебе не скучно любить, потому что ты и не любил. Любить скучно не бывает, Ник. Любовь - она ведь каждый день, в каждой мысли, в каждом вздохе.. Дышать ведь не бывает скучно, верно?
Ты говоришь, что я всё знаю. Да, я всё знаю, ты прав. И чем я лучше, тем скучнее для тебя, смешно... А знаешь, почему, Ник? А я тебе и не была никогда интересна. Тебе нравился флирт, весёлый и ни к чему не обязывающий. Вот эта новизна, это лёгкая душистая пыльца, которую ты снял с меня, словно пчела с цветка... А дальше аромат, который не лезет в твои ноздри, Ник... Со мной уже такое было, милый.
Мне больно, Ник, слышишь? Мне опять больно, но на сей раз боль невыносимая. Нет, ты не слышишь меня, и не видишь, и уже давно, и даже сейчас, когда говорю... Тебе всегда было это безразлично, я знаю. У пыльцы ведь нет души, верно? Извини за шипы. Они от любви, Ник.

https://u.livelib.ru/reader/litera_T/r/zpdiwe4m/o-r.jpg">

Тик-так, тик-так... Так пишет Хемингуэй рассказы в моём восприятии. Простые слова сливаются в простые предложения, которые иногда даже повторяются по нескольку раз. Немного напоминает бормотание спросонья, будто человек, пока помнит, монотонно и старательно рассказывает кому-то свой странный сон. Но я уже привыкаю к его стилю и принимаю его. А этот рассказ подкрался ко мне сам и напомнил о значимой и печальной для нас дате 22 июня.

Человек пришёл с войны. Эта тема часто и тревожно мелькает у автора, да и вообще в литературе, проникая в разные её жанры. То, что было до войны для бывшего фронтовика как-то утратило смысл и обесценилось. "То время, вспоминая о котором он чувствовал внутреннее спокойствие и ясность, то далекое время, когда он делал единственное, что подобает делать мужчине, делал легко и без принуждения, сначала утратило все, что было в нем ценного, а потом и само позабылось." 

А ведь природа создавала нас для мирной жизни. Но так уж устроена психика - сначала всё для того, чтобы выжить, а потом уже всё остальное, как в пирамиде Маслоу. И на самом деле это страшно для психики мужской. Тебя выдёргивают из привычной среды, подменяя твою вселенную на другую, а затем после ужасов войны возвращают обратно в прежнюю жизнь, где ты должен психологически возродиться словно птица Феникс из пепла и по возможности преуспеть в делах мирских. Но пока, первое время, герой предпочитает вести рассказы о войне, за которые цепляется психика, как за самое яркое, чем она жила последние годы.

"Кребсу стало противно преувеличивать и выдумывать, и когда он встречался с настоящим фронтовиком, то, поговорив с ним несколько минут в курительной на танцевальном вечере, он впадал в привычный тон бывалого солдата среди других солдат: на фронте он, мол, все время чувствовал только одно – непрестанный, тошнотворный страх. Так он потерял и последнее."

Герой этой короткой истории немного потерялся, несколько завис, так сказать, в промежуточном состоянии адаптации. У него сбились ориентиры. Он пока не работает и странно относится к женщинам. Предпочитает просто наблюдать и не понимает, нуждается ли он в них, собственно. На войне ведь не до них было. А сейчас на ухаживания и разговоры будто и сил нет. Хочется их присутствия, но хочется простоты и тишины, а это часто не про женщин. Так что и тут некий психологический ступор. Он знает, что любит сестру, но не знает - любит ли своих родителей. Здесь чувствуется недосказанность. Может проблема давнишняя, мирская, а возможно, что война наложила свои тени.

Тонко передаёт автор эти движения души героя, как бы приглашая понять состояние человека, который вернулся с войны, но не вернулся в мирную жизнь, потому что в его восприятии окружающего ещё не осел прежний туман. И так это ненавязчиво, почти шёпотом, поэтому прислушиваешься и веришь. Тик-так, тик-так...