Нарушенные завещания

Человек жаждет вечности, но может получить лишь ее эрзац: мгновение экстаза

Есть книги, которые не читают залпом.  «Нарушенные завещания» Милана Кундеры - одна из них, именно такая.

Эта серия эссе, размышлений о литературе, памяти, авторах и авторстве, творцах, - унесла меня на волнах какого-то дзена и скрасила несколько приятных зимних вечеров.  Кундера пишет без надрыва или крика, без эпатажа, не поучающе, а с каким-то вселенским покоем, даже местами с грустью человека, который слишком хорошо знает, что значит быть неправильно понятым.

Чтобы понять Нарушенные завещания, важен контекст. Они писались совсем недавно, в 93-м, когда Кундера уже давно был писателем в изгнании, человеком, пережившим разрыв с родиной, языком, привычным культурным полем. Чех по происхождению, он писал на чешском, а позже перешёл на французский, сознательно дистанцируясь от интерпретаций, переводов и чужих трактовок своих книг. В «Нарушенных завещаниях» это чувствуется почти физически: тема утраты авторского голоса проходит через весь текст тонкой, но очень прочной нитью.

Кундера размышляет о Кафке, Музиле, Яначеке, Бродском, о переводах, которые искажают смысл (или додают новый?), о биографиях, превращающих писателя в какой-то сборник анекдотов или клише, о читателях, которые ищут в тексте не сам текст, а подтверждение собственных идей. Он говорит о том, что литература - это не исповедь и не документ эпохи, это просто другой независящий от нас с вами мир, со своими законами и правом на неприкосновенность, это душа создателя, автора, в которую он нас пускает.

Эта книга по-доброму меланхолична, но эта меланхолия не давит. Она тихая, прозрачная, даже в какой-то степени уютная. Это печаль не о прошлом, а о хрупкости бытия (кстати, его Невыносимая легкость бытия мне понравилась не так сильно). О том, как легко сложное превратить во что-то попроще, глубокое - во что-то поближе и поудобнее,  живое - в слово.

При этом Нарушенные завещания читаются довольно бодро, тут все так же есть авторская ирония и очень чувствуется внутренняя свобода человека, который многое потерял, но много и обрел. Кундера не ностальгирует, он скорее фиксирует и понимает: время всё равно всё исказит, но это не повод молчать.

Это книга для тех, кто любит литературу не за сюжеты, а за возможность задуматься о чем-то серьезном, за полет мысли. Для тех, кто не боится пауз, вопросов без ответов и ощущения, что после того, как вы перевернете последнюю страницу, вам захочется немного помолчать и погрузиться в себя.

«И какой-нибудь гениальный критик однажды покажет нам, насколько Кафка — писатель комический, насколько чувство смешного, весьма родственное тому, которым обладали Стерн и Беккет, наполняет все его творчество». Гай Давенпорт

Милан Кундера, быть может, и не утверждает категорично, что Кафка- писатель юмористический, но настаивает: «Кафка не страдал за нас! Он развлекался за нас!» Доказательством чему служат комические эпизоды, то и дело встречающиеся в произведениях Кафки. Интересное наблюдение. По крайней мере, оригинальное. Именно с рассказа о проникновении юмора в серьёзную литературу и начинается эссе Кундеры. Далее следуют размышления об искусстве романа, о музыке эпохи модернизма и сложностях её восприятия, и небольшое исследование, посвящённое проблемам интерпретаций произведений искусств, с примерами. По мнению Кундеры, неточные переводы, «отвлечённая» литературная критика (в особенности выполненная по «методу Сент-Бёва»), искажение композиторского замысла при исполнении музыкальных произведений – всё это и есть случаи нарушения авторских завещаний. Нарушения, совершённые зачастую с благими намерениями: желанием понять и объяснить, привлечь внимание, сделать произведение доступным для широкой публики и т.п. Но иногда автор сам прямо и недвусмысленно объясняет, как нужно понимать его творение. И что с ним можно делать, а чего – нельзя. Например, нельзя читать.

Дорогой Макс, моя последняя просьба: все, что будет найдено в моем наследии (то есть в книжном ящике, бельевом шкафу, письменном столе, дома и в канцелярии или было куда-то унесено и попалось тебе на глаза) из дневников, рукописей, писем, чужих и собственных, рисунков и так далее, должно быть полностью и нечитаным уничтожено, а также все написанное или нарисованное, что имеется у тебя или у других людей, которых ты от моего имени должен просить сделать это. Те, кто не захочет передать тебе письма, пусть по крайней мере обязуются сами их сжечь. Франц Кафка

«Но, как известно, на завещания плюют», - грустно замечает Милан Кундера. Интересная деталь: в финале эссе Кундера расскажет, как бы он поступил на месте Макса Брода. Но сначала речь пойдёт об интерпретациях, выносящих смертный приговор произведениям искусства.

Увы, нарушение авторского замысла при критическом анализе художественных произведений неизбежно, поскольку любая интерпретация несёт на себе «отпечаток» личности интерпретатора. Кстати, и эссе Кундеры не исключение. Так, в главе «Навязывание чувства вины» Кундера анализирует странную реакцию героя «Процесса» на обвинение («не совершив ничего плохого (или не зная, что плохого он совершил), К. тотчас начинает вести себя так, словно он виновен. Он чувствует себя виновным. Его сделали виновным. Ему навязали ощущение вины») и объясняет его поведение с точки зрения собственного опыта, а именно того «ощущения», которое возникает у члена тоталитарного общества, - необъяснимой уверенности, что «наказания без вины не бывает», и если за тобой пришли, значит, ты виновен.

Другое распространённое нарушение авторского замысла – это перевод. На примере одной фразы из романа «Замок» и трёх вариантов её перевода на французский язык, Кундера наглядно показывает, как меняется оригинальный текст по прихоти переводчиков. Желание улучшить авторский стиль, придать тексту благозвучность, исправить воображаемые ошибки – всё это понятно. Но откуда эта самодеятельность? «Вне всякого сомнения, можно было бы написать лучше ту или иную фразу в "Поисках утраченного времени". Но где найти такого безумца, который захотел бы прочесть улучшенного Пруста»? С другой стороны, складывается впечатление, что Кундера допускает в отношении художественных произведений только точный буквальный перевод. Но даже дословный перевод не всегда соответствует замыслу автора «по духу». Поясню на примере: существует два перевода на русский язык романа Генриха Бёлля «Ansichten eines Clowns», с двумя разными названиями: «Взгляды клоуна» и «Глазами клоуна». Может быть, первый вариант перевода более точный, но второй - лучше.

Любопытно, что «сложности перевода» проявились и в самом эссе Кундеры – в неузнаваемых (на русском языке) цитатах. По-видимому, переводчик эссе решил не использовать существующие варианты переводов из Пруста, Гомбровича и т.д., а самостоятельно перевести встречающиеся в тексте Кундеры цитаты. Так, знаменитая фраза Гарри Уилбурна из романа «Дикие пальмы» Фолкнера неожиданно приобрела следующий вид:

…Когда она ушла из жизни, из жизни также ушла половина воспоминаний; а если я уйду из жизни, значит, уйдут из жизни все воспоминания. Да, подумал он, между печалью и небытием я выбираю печаль.

«Между печалью и небытием». Ну, да... Для сравнения текст оригинала: «when she became not then half of memory became not and if I become not then all of remembering will cease to be. -Yes he thought Between grief and nothing I will take grief».

Но, возвращаясь к нарушенному завещанию Кафки, Кундера отчасти понимает решение Брода, но только отчасти:

Как бы поступил я сам, окажись я в положении Брода? Желание покойного друга для меня закон; с другой стороны, как можно уничтожить три романа, которыми я бесконечно восхищаюсь, без которых не могу вообразить себе искусство нашего века? Нет, я не смог бы подчиниться безоговорочно и буквально указаниям Кафки. Я не смог бы уничтожить его романы… Но я бы расценил свое неподчинение (неподчинение, строго ограниченное этими тремя романами) как исключение, на которое я пошел под свою ответственность, на свой собственный моральный риск, на которое я пошел, как тот, кто преступает закон, а не тот, кто не признает или отрицает его. Именно поэтому, не считая данного исключения, я бы исполнил все пожелания из «завещания» Кафки точно, осмотрительно и полностью.

Очень правильная и достойная позиция, на мой взгляд. Но почему бы тогда тем, кто придерживается подобной точки зрения, самим не выполнить волю Кафки, и не читать дневники, письма, неоконченные новеллы? Это было бы логично и последовательно, не правда ли? Но в эссе Кундеры мы встречаем: «Я проходил мимо борделя, как мимо дома возлюбленной» (дневник (Кафки), 1910 год, фраза, выкинутая Бродом)». «В своем дневнике Кафка такими словами определяет романы Диккенса»... «В своем дневнике, датированном 1911 годом, он (Кафка) рассказывает»… И почему на завещания всегда плюют?

Задумалась, имею ли я моральное право писать эту рецензию? Возможно, мне не нужно было браться за чтение, так как

- о многих романистами из этой работы знаю в силу общего развития, но не читала;

- о некоторых именах услышала впервые;

- произведений самого Милана Кундеры, кроме этого эссе пока не читала.

Нельзя же браться за блестящую литературоведческую работу, не будучи знакомой с обсуждаемым материалом. Но я взялась и не смогла оторваться.

Что со мной происходило во время чтения:

- хотелось прочитать Рабле и Сервантеса, которые по мнению Кундеры, принесли в европейский роман юмор и с этого момента идёт отсчет развития настоящего европейского романа;

- прочитать для начала хотя бы одну книгу Кундеры, начать, наверно, с Шутки;

- перечитать Войну и мир Толстого, Преступление и наказание Достоевского, рассказы Чехова и Горького;

- послушать Стравинского, Баха и попытаться сравнить их с Чайковским и Вивальди;

- сходить на рок-концерт и испытать экстаз;

- страстно захотела прочитать Кафку, пусть я даже мало что пойму в его романах, читать Кафку всего, начать с Процесса и постараться не разочароваться.

Захотела и сделала подборку по прочтении "Нарушенных завещаний".

Францу Кафке и его другу Максу Броду, благодаря которому мир узнал Кафку, посвящена половина книги, даже больше. Чуть меньше Стравинскому и Леошу Яночеку. Леош Яночек - чешский музыкант, композитор, друг Кафки и Брода. Он один из тех, о ком узнала впервые из того эссе.

В биографиях и мемуарах нередко встречала информацию о том, что литературные завещания не выполняют. Думала, что книга именно об этом. Она в том числе и об этом, но главный герой здесь роман, история европейского романа.

Из того что запомнилось как этапы истории европейского романа по Кундере:

- изобретение юмора;

- отказ от моральных оценок (но не морали) "Прекращение действия моральных оценок не означает аморальности романа, в этом его мораль. Это мораль, которая противостоит неистребимой человеческой привычке судить мгновенно, безостановочно, всех и вся." ;

- соединение разных исторических эпох;

- сексуальность выходит из-под покрова романтизма и показана неотъемлемой реальностью "Кафка обнажает экзистенциальные аспекты сексуальности: сексуальность в противодействии любви; чуждость другого как условие, как требование сексуальности; двусмысленность сексуальности: ее волнующие и одновременно отталкивающие стороны; ее чудовищную незначительность, которая ни в коей мере не ослабляет ее пугающую власть, и т.д.".

От романтизма к модернизму, от музыкальной композиции к композиции романа, через историю музыки и историю романа, не забывая о философах и художниках, Кундера рассказывает о любимом им модернизме, о любимом им Кафке, о нелюбимом им Максе Броде и завещании Кафки.

Читала по диагонали страницы с особым погружением в теорию музыки, всегда скучно и грустно, когда малопонятно.

Это как небольшое затмение, после опять с интересом узнаешь о сложностях перевода с интересными примером рассказа Хемингуэя “Холмы, что белые слоны”, обвинениях Оруэлла в "пропаганде тоталитаризма", своеобразной защите Маяковского, и опять о завещании Кафки. Брод не исполнил просьбу Кафки, но имел ли он право обнародовать саму просьбу, если завещание неправомерно и невыполнимо.

Тем самым Брод подал достойный пример, пример неповиновения покойным друзьям; юридический прецедент для тех, кто хочет перешагнуть через последнюю волю автора или же обнародовать самые заветные его секреты.

Можно ли сжечь, уничтожить главные труды всей жизни своего друга?

Мы сегодня читаем многие романы, среди них часто бывают незаконченные, благодаря тому, что нарушены завещания. Рукописи не горят.