Цитаты из книги Орлеанская девственница

Хотя на деле Глупость – только тень, Пустышка, погрузившаяся в лень: Ведь Плутня состоит ее министром, Все делается этим другом быстрым, А Глупость слушается целый день. Он ко двору ее приблизил скопы Тех, что умеют делать гороскопы, Чистосердечно лгущих каждый час, И простаков, и жуликов зараз

О,Истина,невинная богиня. Когда ж твоя восславится святыня? Ты,призванная вечно нас учить, Зачем в колодце предпочла ты жить?

Без шума положили англичане две толстые сосиски у ворот.

Мыслящая часть рода человеческого, другими словами, самое большее одна стотысячная рода человеческого...

Как я его ценю, и как я рад, Что явно отдавал он предпочтенье Тебе, полезное, простое чтенье, Пред хламом современных повестей, Которые живут так мало дней, Безвкусный плод фантазии туманной!

иначе судил всесильный рок. В своих решеньях он, как всякий знает, Возносит часто тех, кто недалек, И в дураках разумных оставляет.

Сатиры никого не исправляют, а только озлобляют дураков и те становятся еще злее.

Истинные мудрецы живут в своей среде, уединенно и тихо.

В любой профессии все самое недостойное всегда предстает особенно нагло.

Мать взялась выхлопотать для сына полк, а в ожидании полка он занялся любовью. Но любовь иной раз обходится дороже, чем полк.

геральдика — это действительно весьма глубокая наука, но она вышла из моды с тех пор, как перестали украшать гербами дверцы карет; это был обычай чрезвычайно полезный для благоустроенного государства. Однако ей нет предела: ведь нынче у всякого цирюльника есть герб, а, как изволите знать, все, что становится обыденным, мало ценится.

— Барчук из знатной семьи — не живописец, не музыкант, не зодчий, не ваятель, но он поощряет все искусства, и они процветают его щедротами. Что и говорить, куда лучше покровительствовать им, чем самому ими заниматься; маркизу достаточно будет иметь вкус, а дело художников — работать на него; поэтому вполне справедливо считают, что знатные люди (я имею в виду очень богатых), ничему не учась, всё умеют, ибо они, в конце концов, прекрасно судят обо всём, что заказывают и за что платят деньги.

— Помилуйте, сударыня, к чему это? — отвечал он. — Приятна и полезна только история нынешнего дня. Все древние летописи, как заметил один из наших блестящих умов, всего лишь ходячие побасенки, а что касается истории новой — так тут такая путаница, что и не разберёшься.

— Чему же следует учить моего сына? — недоумевал он. — Быть приятным, — отвечал друг, с которым они советовались, — и если он будет знать, как нравиться, то тем самым он будет знать всё; этому искусству он научится у своей матушки, и ни ей, ни ему это не будет стоить ни малейшего труда.

— Ведь надо же молодому маркизу что-то знать. Не познакомить ли его чуточку с географией? — А на что она ему? — возразил воспитатель. — Когда маркиз пожелает отправиться в свои поместья, неужели почтари не найдут дороги? Будьте покойны, не заблудятся. Для путешествий нет нужды в буссоли, и из Парижа в Овернь люди отлично добираются, не ведая, на какой они широте.

— Вот видите? Говорила же я! — подхватила хозяйка. — Я хочу, чтобы мой сын стал человеком остроумным, чтобы он преуспевал в свете. Теперь вам ясно, что, знай он латынь, он совсем пропал бы. Скажите на милость, разве оперы и комедии представляют на латинском языке? Разве в суде выступают на латинском языке? Разве на латинском языке объясняются в любви?

— Что вы, сударь, какая латынь! Да я ни звука не знаю по-латыни, — отвечал остроумец. — Как известно, на родном языке говоришь гораздо лучше, если остаёшься верен ему и не обременяешь себя знанием иностранного. Взгляните на наших дам, у них ум гораздо приятнее, чем у мужчин, их письма во сто раз изящнее, и этим превосходством, сравнительно с нами, они обязаны именно тому, что не знают латыни.

тут судьба, по прихоти своей возвышающая или принижающая людей, свела их с супругою некоего устроителя армейских госпиталей, человека великих способностей, имевшего все основания хвалиться тем, что за год уморил больше солдат, чем их уничтожили пушки за десять лет.

Некий глухой, прочитав этот маленький рассказ, признал, что слепцы напрасно взялись судить о цвете своей одежды; но он твердо держался мнения, что лишь глухим дано судить о музыке.

Чтобы утихомирить их, диктатор издал постановление, которым вся их одежда объявлялась красной. Во всем Приюте Трехсот не было ни одного красного одеяния. Над ними стали потешаться еще пуще. Посыпались новые жалобы братии. Диктатор пришел в ярость, слепцы тоже; долго продолжались раздоры, и мир восстановился лишь после того, как всем Тремстам было разрешено повременить с суждением о цвете их одежды.