Цитаты из книги Попович

«Жизнь состоит из ударов. Знаешь, удары хороши тем, что позволяют лучше разбираться в людях»

Бывает, что на шее крестик, а в душе нолик

«Что делаешь – делай скорее», – мелькнули в памяти другие слова. Христов совет Иуде.

– Если у тебя появились сомнения и вопросы – это очень хорошо. Ты можешь в любой момент спросить меня, о чём хочешь. Главное, не держи в себе и прекрати на всех обижаться. Самое сложное в жизни – научиться прощать. Ты же помнишь: прощайте и прощены будете.

– Да что вы, он чистый мальчик, – бабушка уже шуровала у плиты, и будто в подтверждение возмущённо зашипели переворачиваемые котлеты. – Чистый?! – захихикал Тимоша. – Ты его ногти видела?

Жить мирно, меньше сквернословить, не упиваться вином, понимания в семьях ваших, деткам хорошего учебного года…

Совершеннолетие – какое длинное гладкое слово, похожее на бутылку вина!

Главное, себя не предавай.

Поповичи – главные маловеры. Маловеров полно. А ты стань невером. Уйди в отрицалово! И однажды благодать тебя коснётся. Главное, не думай, что все безгрешные.

Ты попов не слушай. Всё сам! Хочешь узнать волю Божью? Попроси и узнаешь… Просто надо открыть в любом месте. Боженька с тобой напрямик говорит.

…Христос выше человека, покаяние больше обиды.

Ты делаешь шаг, а Христос к тебе два.

Теперь он вполне чувствовал то, что безотчётно знал всегда: писать стыдно. Стыдно писать о себе и о том, что для тебя важно. Как будто исповедь. Наверное, поэтому так сложно.

Однажды в плотной конюшенной мгле говорили шепотом, Лука — особое доверие — спросил ее, что она думает, как ему быть дальше.
— Главное, себя не предавай.
Может, это были чужие выученные слова, как он потом предположил, но сейчас, произнесенные совсем тихо возле чернеющего силуэта больной лошади, они показались ему необычно глубокими.

Сколько себя помнил, он слышал, что Пасха - праздник любви, побеждающей смерть. А его везли отмечать убийство любви. Все эти люди в машине - папа, мама, брат, Надя - были убийцы. Они сделали его соучастником. И он дышал с ними одним воздухом. Он молчал их общим молчанием. Чтобы потом взорваться криками, лобызаться, улыбаться, пировать...

Елка, которой они, так получилось, кланялись, выглядела теперь иначе. Она словно бы подросла и приосанилась. С нее свисали узкие отрезки ткани, желтые, зеленые, голубые, а некоторые веточки были протиснуты сквозь крупные стальные гайки. Ее макушку увенчивал золотистый ковшик, каковой обычно наполняют горячей запивкой, с блестящей, начищенной ручкой.
— Я всегда детворе говорю: украшайте, чем можете, — объяснял отец Демьян. — Главное, сами. Так-то веселей!

Вдобавок вера придавала ей привлекательность, даже соблазнительность. Ее юбки, платки, косынки, извивы тугой косы, поджатые губы и печаль глаз, отражавших мерцание свечей — все отзывалось в нем.

Вера отца Демьяна была простой, но понятной, далекой от догматов и богословия, и строилась на чем-то природном и магическом, как у жреца африканского племени.