Отзывы о книге Єгіпетські ночі

Сегодня - День Пушкина. В этот день, как мне кажется, следует отдавать дань его памяти. Только вот у меня так сложилось, что практически на все значимые вещи нашего поэта и писателя я уже успел написать свои скромные отзывы. Поэтому приходится обращаться к незаконченным вещам...

Хотя... "Египетские ночи" считаются, конечно же, незаконченной повестью, но вот парадокс, в самой этой незаконченности есть та недоговоренность, которая зачастую бывает ценнее сказанных лишних слов. А поскольку Пушкин был непревзойденным мастером лаконичности и лапидарности, то каждое несказанное им слово приобретает ту же ценность, что и сказанное. Ну, это я, конечно, завернул уж слишком, но суть того, что я хотел сказать, надеюсь, вы уловили.

Чем особенно ценна эта повесть, так это тем, что в ней Пушкин поднимает значимые вопросы места и роли поэта в этом мире. Я не буду подробно касаться сюжетной стороны произведения, надеюсь, читающие эти строки, знакомы с содержанием повести не хуже меня. Скажу лишь о том, что на примере всего двух поэтов - русского аристократа Чарского и безымянного итальянского импровизатора - Пушкин показывает всю глубину и широту таланта.

В повести всего три главы, и ключевой является вторая, в которой встречаются два поэта, и в которой Пушкин раскрывает свое видение сущности таланта. Обращает на себя внимание эпиграф к этой главе - строчка Державина "Я царь, я раб, я червь, я бог". В художнике и поэте наиболее сильно проявляется основная божеская функция - творение. Многие мыслители человечества сходились во мнении, что пресловутая фраза "по образу и подобию своему" указывает на способность человека к творческому мышлению, на способность создавать нечто новое, до сих пор во Вселенной не существовавшее. И опять же подобие Богу предполагает не только физический аспект созидаемого, но и духовный.

Однако и червь в человеке продолжает жить, животное и меркантильное начало не позволяет духу воспарить и обособиться, оно крепко держит его в плену повседневности, позволяя только на краткий миг переживать божественное ощущение вдохновения. С диаметральной противоположностью "червь - бог" всё более-менее ясно, но остается "раб - царь".

Однако, и здесь проявляется пушкинская логика: царское начало заключается в том, что "поэт сам избирает предметы для своих песен; толпа не имеет права управлять его вдохновением", а рабское в том, что без толпы - без признания - нет и таланта, ибо для того, чтобы какой-то камень был признан алмазом, необходима его оценка. И я согласен, что насчет толпы - это слишком, можно обойтись и без толпы, но оценка кого-то, например, другого такого же творца, - нужна, так что от рабской зависимости от чужого мнения творцу не обойтись. Так что его удел - ходить во власянице, но подбитой горностаевым мехом.

Что же касается включенных в текст повести стихотворных "импровизаций", то обе они продолжают предложенную автором тему, и если с первой - о независимости поэта - всё ясно, то во второй - о "ночах Клеопатры" - можно увидеть относительно пошлый эпизод из древней истории, усилиями творца поднятый до трагической экспрессии, а можно философскую концепцию о том, что жизнь человека - это и есть подаренная Всевышним "ночь с Клеопатрой", и смерть и забвение - расплата за удовольствие жить и творить...

Зло самое горькое, самое нестерпимое для стихотворца есть его звание и прозвище, которым он заклеймен и которое никогда от него не отпадает. Публика смотрит на него как на свою собственность; по ее мнению, он рожден для ее пользы и удовольствия.

Когда-то я услышала такую фразу: «Нам Пушкина некогда читать, мы им гордимся». Она очень засела мне в голову, ведь, действительно, большинство знает Пушкина по тем произведениям, которые мы читали на уроках в школе. Да и те уже стерлись из памяти, оставив только смутный силуэт. Я решила понемногу исправлять свое короткое знакомство с Александром Сергеевичем. И я внезапно для себя осознала, что он, действительно, фигура выдающаяся. Конечно, странно, что для меня это стало открытием, ведь нам об этом твердят с пеленок. Но все это лишь слова, которые мы воспринимаем как данность, до конца не осознавая их истинный смысл. И только при погружении приходит понимание. В какой-то момент прочтения произведений Пушкина мне хотелось подойти к кому-нибудь из окружающих и поделиться впечатлениями: «Вы читали Пушкина? Это великолепно!», но на меня, скорее всего, посмотрели бы как на дурочку – да знаем мы, знаем.

— Но если у вас никто не понимает итальянского языка, — сказал, призадумавшись, импровизатор, — кто ж поедет меня слушать?

— Поедут — не опасайтесь: иные из любопытства, другие, чтоб провести вечер как-нибудь, третьи, чтоб показать, что понимают итальянский язык; повторяю, надобно только, чтоб вы были в моде; а вы уж будете в моде, вот вам моя рука.

Повесть эта осталась неоконченной. И мне не передать словами как я хочу узнать, что же должно было быть дальше по задумке автора. Как публика приняла итальянского импровизатора? Как это выступление сказалось на Чарском? Как сложилась судьба импровизатора дальше? У меня самой огромное количество версий того, чем могла закончиться эта история. И как жаль, что они останутся лишь версиями, ведь нам остается только догадываться, какие еще сокровища поэзии он мог бы вложить в это произведение. Как мне кажется, в этом произведении прорисовывается образ самого Пушкина и роль поэта в обществе.

— Что это за человек?
— О, это большой талант; из своего голоса он делает все, что захочет.
— Ему бы следовало, сударыня, сделать из него себе штаны.

"В журналах звали его поэтом, а в лакейских сочинителем".

Александр Сергеевич Пушкин всегда восседал на первом месте в сонме великих русских поэтов. Мне этого было достаточно. У меня не возникало желания узнать его переживания, мысли, терзания. Как будто талант затмевал собою просто человека. Именно эта небольшая зарисовка "поэт и импровизатор" раскрывает отношение Пушкина к поэзии, таланту, мнению масс...

Молодой петербуржец Чарский, казалось бы, должен быть своею жизнью полностью доволен: и служба его не обременяет, и порядочное имение по наследству досталось, и семейными заботами не отягощен. Но он поэт. Он живёт и радуется только тогда, когда может писать. Да только талант свой молодой человек всячески скрывает. Он избегает всех литераторов, но готов общаться с самыми пустыми людьми, представляя себя то "страстным охотником до лошадей, то отчаянным игроком, то самым тонким гастрономом (хотя никак не мог различить горской породы от арабской, никогда не помнил козырей и втайне предпочитал печеный картофель всевозможным изобретениям французской кухни"). Именно на этом месте я задумалась о самом Александре Сергеевиче, всегда ли было ему приятно отношение публики, часто запанибратское, или в рассуждения Чарского о роли поэта в обществе он вкладывает свои собственные мысли.

Публика смотрит на него как на свою собственность; по ее мнению, он рожден для ее пользы и удовольствия.

У таланта есть и другая сторона - финансовая. Если Чарский может писать стихи, закрывшись в кабинете и никого не принимая, то бедный итальянец-импровизатор должен жить (питаться, одеваться, снимать комнату) за счёт своего умения не просто писать стихи, но импровизировать на любую заданную тему. Первому неприятна материальная заинтересованность второго.

Италиянец при сем случае обнаружил такую дикую жадность, такую простодушную любовь к прибыли, что он опротивел Чарскому, который поспешил его оставить, чтобы не совсем утратить чувство восхищения, произведенное в нем блестящим импровизатором.

Слышала разные мнения о "Египетских ночах", многие считают, что оно не закончено Пушкиным, кто-то уверен, что такая лаконичность темы задумана. Так как это моя личная рецензия, то я выскажу лишь своё личное же и мнение. По раскрытию положения поэта в обществе сказано ёмко и определённо. Но есть ещё название ""Египетские ночи". Есть вечер, за который публика заплатила по 10 рублей. Есть тема - одна из нескольких. Да вот они, не так их и много, чтобы выступающий мог уделить внимание каждой: Семейство Ченчи. Последний день Помпеи. Клеопатра и ее любовники. Весна, видимая из темницы. Триумф Тассо. Но импровизатор путём жребия выбирает одну. Для меня это означает вступление к более объёмному произведению. Кстати, в сноске приведён отрывок, который может служить частью стихотворения о Клеопатре.

Мы к современным вопросам пришли через Пушкина. Он был началом всего, что теперь есть у нас. Ф.М. Достоевский.

«Египетские ночи» интересны для меня по двум причинам: 1) Они явились предметом вполне серьезной ссоры между Достоевским и Катковым; 2) Эта повесть несет в себе колоссальный энергетический и эротический заряд, который сам по себе является феноменом.

Можно сказать, что это произведение обрывается едва начавшись, и основная масса текста повести (которая является лишь прелюдией к основному действу) не представляет для читателя особого интереса (хотя, и в ней есть любопытные детали). Тем не менее, даже в таком виде «Египетские ночи» являются сильной вещью, производящей впечатление. Но обо всем по порядку.

Конфликт между Достоевским и Катковым произошел по следующей причине. Из книги «Достоевский в созвучиях и притяжениях» (автор Л. Сараскина).

Федор Михайлович вступился за эту чтицу и за саму повесть.

«Уж не приравниваете ли вы «Египетские ночи» к сочинениям маркиза де Сада?»- иронизирует Достоевский: он во что бы то ни стало хочет доказать, что это последнее выражение страстности, которого так боится оппонент, действительно может быть соблазнительно только для «знатоков и ходоков по клубничной части». Из книги «Достоевский в созвучиях и притяжениях» (автор Л. Сараскина).

Клеопатра привлекала Пушкина, как пленительный образ, имеющий характерные черты. К осени 1824 г. относятся стихи о Клеопатре. В их основу лег заинтересовавший Пушкина рассказ римского писателя IV в. Аврелия Виктора о том, что Клеопатра продавала свою любовь и многие купили ее ночи ценою своей жизни. Пушкин возвратился к теме о Клеопатре в 1828 г., когда и был написан стихотворный текст «Чертог сиял...» (впоследствии включенный редакторами сочинений Пушкина в "Египетские ночи"). Сама повесть, оставшаяся незаконченной, написана, вероятно, осенью 1835 г. в Михайловском. Впервые напечатана в «Современнике», 1837, т. VIII, уже после смерти Пушкина.

В образе Чарского читатель может увидеть многие черты самого Александра Сергеевича, который испытывал большой интерес к искусству импровизации. А темы, заданные итальянскому импровизатору ( кроме темы о Клеопатре), связаны с различными популярными тогда произведениями литературы и живописи (трагедия Шелли «Ченчи», 1819; книга итальянского писателя Сильвио Пеллико «Мои тюрьмы», 1833; картина Брюллова «Последний день Помпеи», выставленная в Петербурге в августе 1834 г.)

Клеопатра «Египетских ночей» бросает вызов сладострастия мужчинам, чье желание обладать ею превосходит даже страх смерти. Уже сам этот вызов достаточно силен, чтобы лечь в основу серьезного произведения. Но воплощение вызывает гораздо больший интерес. Каково эмоциональное и психологическое состояние развратной царицы, раз ей на ум приходят такие идеи? Это душа до крайней степени развращенная; женщина, чье воображение уже не возбуждает перспектива привычных любовных утех. Она- жрица Матери наслаждений, которой «служит неслыханно», т.е. в образе Клеопатры Пушкин показывает саму Музу чувственных наслаждений, женщину, достигшую вершины в своем «искусстве». Безусловно, пленительный для мужчин образ. И, тем не менее, автор прописывает Клеопатру не только в пафосно-восторженном тоне. Любопытно, что она сама вполне признает за собою поведение блудницы:

На ложе страстных искушений Простой наемницей всхожу.

Царица, изведавшая все тайны наслаждений, настолько истощена психологически, что осознание своей привлекательности для жаждущих ее тела мужчин, наполняет сердце Клеопатры злостью и яростью. Она желает смерти этим мужчинам, но смерти еще более страшной в том плане, что прежде чем принять ее, они получат возможность вкусить обольстительные плоды тайных наслаждений.

Импровизация итальянца действительно крайне эротична, но это не «клубничка», это- тонкий психологический эротизм. Я хорошо могу представить себе продолжение повести и в смысле его содержания, и в смысле психологического воздействия, так что неоконченность «Египетских ночей» даже кажется до странности логичной.

Восхитительная "Клеопатра" Гюстава Моро.

Бывают фантомные боли. Когда ампутированная конечность продолжает болеть. А бывает и фантомное наслаждение. Это, например, едва начатая повесть Пушкина. Когда подумаешь, как А.С. мог развернуться на ТАКИХ темах, получаешь наслаждение от несуществуещего текста. Страстно-любовный сюжет на историческом фоне. Чем могло закончиться? Наверняка как-то неожиданно, так что и гадать бессмысленно. Тема роли Поэта в мире. Это такие кладези, из которых Пушкин мог щедро черпать десятки страниц. Смесь прозы и поэзии. И хоть это и ералаш, собранный из произведений разных лет, А.С. уж смог бы сделать из этого цельный шедевр... Но что уже говорить...

Как глубоко Пушкин задумывался о роли поэта в мире. И если в "Пророке" поэт - раб и посланник Божий, не имеющий собственной воли, то в "ЕН" (вторая глава) поэт - ветер, орел и сердце девы. Он и есть Воля. Ему нет указа. Он - царь. Он -  Бог. Интересно, что эти две позиции противоположны по смыслу. В одной, поэт - инструмент, а в другой - сам творец.

Неопубликованная при жизни Пушкина и неоконченная повесть со стихотворениями. В наши времена это "открытое произведение" (Ум.Эко) для импровизации читателей.

Стоит ли величайшее наслаждение жизни?

Сокровенное Пушкина. Его мысли о творчестве - счастье и мучение Поэта, высокий дар и меркантильность, восприятие обществом и свобода художника. Раб Музы мечтает о власти над ней. И отдает ей свою жизнь. Есть ли связь межу Музой и Клеопатрой в повести?

Словосочетание "египетские ночи" стало для меня еще одним синонимом рокового искушения.

P.S. Пушкин развивает сюжет, начатый в повести "Мы проводили вечер на даче..." (1835)

Мне очень понравилась задумка этой повести, и жаль, конечно, что ее опубликовали посмертно, было бы очень интересно сравнить разные черновые версии и финальный авторский вариант. Эта повесть со стихотворными вставками - от лица импрессарио, подхватывающего заданную тему, автор приводит самые разные стихи, в которых разворачиваются свои сюжеты. Ключевой становится недорассказанная поэма о Клеопатре, отсюда и название произведения. Два главных героя повести - поэт-петербуржец и бедный импрессарио - очерчены поверхностно, противоречивость их натуры (страсть к творчеству против более приземленных интересов) буквально выпирает из книги. Дамы на представлении импрессарио тоже описаны без полутонов - вот это зашуганная девица, а вот шикарная леди, - но такая простота персонажей (которая была бы сглажена при авторском редактировании?) служит отличным фоном для красивых стихов.

Что меня больше всего привлекло в этом тексте - эта история о его создании. Оказывается, стихи в повести Пушкин сочинил до того, как остановился на едином сюжете для опоясывающей повести. До версии о поэте и импрессарио было еще несколько вариантов.

Кажется, я не читала Пушкина со школы (может быть, с университета)), и мне так понравилось это короткое и незаконченное произведение! Мне и раньше нравился авторский стиль, но к известным книгам без дописанного финала у меня особенная любовь, как, например, к "Тайне Эдвина Друда". И если однажды "Египетские ночи" выйдут с более ранними черновиками и развернутым комментарием критиков, я буду рада их перечитать.

Повесть Александра Сергеевича Пушкина "Египетские ночи" осталась незаконченной и обрывается на полуслове. Самого Египта причем в ней и нет, только маленькое упоминание в конце о Клеопатре. Некоторые исследователи считают, что петербургский прозаический текст являлся только прологом, неким обрамлением поэмы о Клеопатре, которая должна была занимать основное место в повествовании. Так это или нет мы уже узнать не сможем, но то, что я бы очень хотела знать продолжение истории об итальянце-импровизаторе и Чарском, могу сказать точно

Чарский проявляет благородство по отношению к людям не- или малознакомым и даже неприятным: к алчному итальянскому импровизатору, к некрасивой барышне, которой маман приказала написать записку о Клеопатре и так – живет, руководимый честью и воспитанием. Когда хамы захватили страну, такое стало проявляться гораздо реже: зачем стараться, если это не несет непосредственной выгоды. Ну, разве что на подвиг зовет партия ради всеобщего счастья. Хамство есть страшное и победное оружие. Но последствия советской «виктории» ужасны: социальная ткань оказалась изорванной и только строчки Пушкина и т.п. эту вульзарную материю еще как-то скрепляют-штопают, напоминая об ИНОМ.

Пушкин лёгким росчерком пера рисует самого себя в образе приезжего поэта-импровизатора и добавляет в текст повести собственные стихотворения. На мой взгляд, подобный бенефис автора весьма перспективен, и повесть могла бы стать одной из лучших, но увы, не закончена при жизни. Даже то, что осталось в наследство, впечатляет. Здесь и рассуждения о том, как люди воспринимают литераторов и поэтов, и вывод о том, что по-настоящему творческий человек ничего не должен обществу, поэтому вольный художник всегда предпочтительнее, чем авторы на галерах.
Стихи в повести тоже весьма хороши. Концовка "импровизации" про любовников Клеопатры впечатляет - видимо, поэтому и взято название "Египетские ночи". Да и первый стих отличный.
Ещё запомнились несколько грустные, но до сих пор актуальные рассуждения автора про поэтов и общество, - что на самом деле у поэта не особо много преимуществ, хотя другие почему-то считают их привилегированными и однозначно богатыми людьми (учитывая, что в наше время поэзию почти не издают и не читают - совсем грустно становится).
10 из 10.