Цитаты из книги 金閣寺

Такова уж особенность ада – ни одна мелочь не укроется от твоих глаз. Будь кругом хоть мрак кромешный!

Я стоял на одном берегу Зеркального пруда, а на другом, освещенный заходящим солнцем, сиял фасад Храма. Слева виднелась часть Рыбачьего павильона. В глади заросшего водорослями пруда застыла точная копия Храма, и копия показалась мне несравненно совершеннее оригинала. Блики от воды дрожали на загнутых углах крыши каждого из ярусов. Эти пылающие нестерпимым сиянием точки искажали подлинные размеры Храма, как на картинке с нарушенной перспективой.

Я страшился черного мира тьмы, но и белый свет дня был мне чужд.

Все прочие свободно владели своей речью, дверь, соединяющая их внутренний мир с миром внешним, всегда была нараспашку, и вольный ветер гулял туда и обратно, не встречая преград. Мне же это раз и навсегда было заказано, мне достался ключ, изъеденный ржавчиной.

В те самые дни, когда Мисима так страстно пытается «создать из себя полную свою противоположность», он показывает друзьям псевдоним «Мисима», написанный другими иероглифами. Получилось «Зачарованный – Смертью – Дьявол».(с) Чхартишвили Г.

Чем чище выведенная порода, тем меньше сопротивляемость болезням. Так, может, и Цурукава, состоявший из одних лишь чистейших частиц, не обладал защитой против смерти? Если моя догадка верна, то мне обеспечено исключительное долголетие, будь оно проклято.

Мне казалось, что ослепительное великолепие действия непременно должно сопровождаться ослепительным великолепием слова.

Лишь сознание преобразует мир, сохраняя его неизменным. Вселенная навсегда застыла в неподвижности, и одновременно в ней происходит вечная трансформация. Ну и что толку, спросишь ты. А я тебе отвечу: человеку для того и дано сознание, чтобы вынести все тяготы жизни.

Уж я-то знал, что из одной только жалости женщина полюбить не может.

В этот миг что-то очень важное открылось моему сердцу. Вспыхнуло - и погасло, прежде чем рассудок успел уловить смысл.

О, как отчетливо я сознавал: душа может сколько угодно стремиться к возвышенному, но эти тупые и скучные органы, которыми набито мое тело, будут стоять на своем и мечтать о пошлом и обыденном.

Почему вид обнаженных человеческих внутренностей считается таким уж ужасным? Почему, увидев изнанку нашего тела, мы в ужасе закрываем глаза? Почему человека потрясает зрелище льющейся крови? Чем это так отвратительно внутреннее наше устройство? Разве не одной оно природы с глянцевой юной кожей?..

Небо смерти представлялось мне таким же ясным, как и небо жизни. Мрачные мысли унеслись куда-то прочь. В мире не было места страданию.

Стыдно сказать, но единственным органическим увлечением человечества является политика.

Так и человек - пройдет по земле и исчезнет.

Передо мной был лишь труп и ничего более. И я на него смотрел. Мне вдруг открылось, что созерцание является очевидной и подчас жестокой привилегией живых.

Он словно бы слишком добросовестно исполнил свой долг, вроде человека, который всю жизнь учил других, как надо умирать, решил показать это на себе, но в чем-то ошибся и на самом деле умер.

- Так какой же образ прочнее - тот, что создается в глазах людей, или тот, что видится мне самому? - Оба они вечны. Как ни утверждай свою индивидуальность, рано или поздно ей придет конец. Поезд едет, а сидящие в нем пассажиры неподвижны. Стоит ему остановиться, и пассажиры начинают двигаться. Все приходит к концу - и движение, и неподвижность. Казалось бы, смерть - самая окончательная неподвижность, но, кто знает, может, и она имеет свой предел.

Гордость ведь легкое чувство, отрадное, светлое и очень открытое. Я хотел чего-то очевидного. Хотел, чтобы предмет моей гордости был виден любому. К примеру, кортик, который он носил на поясе, был именно таким предметом. Этот небольшой кортик, приводивший в восхищение всех наших ребят, был поистине прекрасным украшением. Говорили, что курсанты имели тайную привычку точить своими кортиками карандаши. Как это зодрово, думал я, использовать столь возвышенный символ для подобных пустяков.