Издревле кровь нашёптывает нам, что хорошая история — это ещё не всё: важен и сказитель, его мотивы, опыт, и атмосфера, и последовательность изложения событий. Если всё это учесть, то хорошая — да что там, даже обыкновенная — история сможет оставить после себя неизгладимое впечатление. Фолкнер это прекрасно понимал. Поэтому к чтению его книг нужно готовиться как к испытанию. Правда, о таком кровь обычно молчит.
Испытание, пожалуй, начинается с разницы между сюжетом и фабулой. Сюжет — это то, что мы читаем, а фабула — это то, что происходило на самом деле, причём обязательно в хронологическом порядке. Читатель в первую очередь сталкивается с сюжетом, фабулу же постигает самостоятельно. Если автор гениален (или коварен, что в нашем случае одно и то же), он сможет при сколь угодно нелинейном сюжете раскрывать перед читателем фабулу постепенно, шаг за шагом, факт за фактом, давая информацию порционно и приберегая самое вкусное напоследок. Насчёт многих других не скажу, но Фолкнер определённо гениален. Поэтому даже если я перескажу сейчас начало истории в виде сюжета и в виде фабулы, это совершенно не испортит впечатления от неё. Автор ткёт историю из сотен похожих нитей, узор повторяется, полотно разрастается. Есть в этом что-то от импрессионизма, честно говоря. Но по одной нити нельзя судить о полотне, по одному мазку — о рисунке в целом.
Сокращённый сюжет: однажды Роза Колдфилд вызывает к себе Квентина Компсона, который скоро уедет в Гарвард, и когда тот смиренно приходит в гости, начинает потчевать его угощением из рассказов об истории своей семьи и собственной молодости. В частности, рассказывает молодому человеку о том, как её сестра вышла замуж за демона (Томаса Сатпена) и что в итоге вышло из этой семьи. Затем рассказ дополняет отец Квентина, который услышал всю историю от своего отца (ох уж эта преемственность крови) — а дед Квентина в свои годы был ближайшим (и единственным, полагаю) другом демона-Сатпена, поэтому многое знал не понаслышке. А уехав учиться в Гарвард, Квентин пересказывает услышанную и отчасти пережитую историю своему соседу по комнате — Шриву.
Сокращённая фабула: однажды в Джефферсоне появляется Томас Сатпен, получает землю, обустраивает дом, сводит знакомство с местным обществом, приводит в новый дом жену, которая рожает ему двоих детей — Генри и Джудит, а присматривает за ними дочь Сатпена от рабыни. Генри вырастает, уезжает учиться и как-то на каникулах привозит домой нового друга — Чарльза Бона. Все уверены, что он женится на Джудит, но спустя несколько месяцев Сатпен говорит сыну, что никогда не допустит этого брака. Генри отрекается от семьи и уезжает с Чарльзом; через четыре года они возвращаются в поместье Сатпенов, но, не доезжая до него, Генри убивает Бона. Генри скрывается. Вернувшись с войны, его отец находит свои земли в запустении и берётся за восстановление. Также он хочет восстановить род Сатпенов, но его сын скрывается под чужим именем, дочь уже вряд ли выйдет замуж, а жена давно умерла, поэтому Сатпен делает её сестре — Розе Колдфилд — два предложения: приличное и непристойное; после второго Роза с негодованием покидает дом и до конца жизни питает к Сатпену жгучую ненависть. Он же, не растерявшись, занимается продлением рода с внучкой своего слуги, пока тот не убивает его ржавой косой. Жизнь продолжается, но для оставшихся в живых сводится к расхлёбыванию каши, которую Сатпен заварил поступками, совершёнными до появления в Джефферсоне.
Из пересказа может быть не очевидно, что вся соль истории — в кровных узах. Собственная кровь стоѝт для Сатпена на первом месте, но если она не отвечает его высочайшим требованиям, он легко отвернётся от неё и отправится на поиски лучшего. При этом он почему-то следует принципу, будто кровь, происхождение и прошлое не имеют никакого значения, и желанного величия можно добиться своими силами и способностями; Сатпен уже сам по себе — идеальная почва для конфликта. То же преклонение перед собственной кровью — а также перед родом и семьёй, чего не хватало Сатпену, раз и навсегда оставшемуся одиночкой, — унаследовали и его потомки, из-за чего им пришлось немало пострадать (за себя, за мать и за того парня). Между собой «наследники» будут конфликтовать из-за осквернения крови, внутриличностные конфликты некоторых из них разыграются из-за ценности той или иной крови. В каком-то смысле, семья погибнет из-за кровной гордости, а целый род захиреет и низведётся в «ничто», пойдя против человеческой природы.
Зато из пересказа умеренно начитанному любителю классики будет очевидно, что не все имена в книге совершенно ему не знакомы. Квентин Компсон и его отец и даже вскользь упоминаемый канадец-сосед уже были героями Фолкнера в книге, по которой его обычно и вспоминают: семья Компсонов пережила собственную драму «семью годами ранее» в «Шуме и ярости». Впрочем, немногие отважатся его прочитать, а тем, кто всё-таки найдёт в себе силы, придётся долго наскребать их для ещё одного романа с такой же нелинейной композицией, с таким же повторением множества одинаковых эпизодов, показанных с различных точек зрения и, следовательно, акцентирующих внимание читателя на различных темах и событиях, — проще говоря, для ещё одного типично «фолкнеровского лабиринта» мыслей и чувств. Книга другая, но автор тот же. С другой стороны, у «Авессалома» есть весомое преимущество — его рассказчики (пока) находятся в здравом уме; возможно, по этой причине «Авессалом» оказался для меня проще, чем некогда «Шум и ярость», а может быть, дело в количестве прочитанных за это время книг, прибавивших опыта и сноровки в обращении с неудобоваримыми текстами. Но, в целом, лёгкой прогулки ни от одного из этих романов ожидать не стоит.
Мне кажется, композиция и этого крито-фолкнеровского лабиринта (с чудовищем-Сатпеном на перекрёстке всех путей) обусловлена особенностями характеров персонажей. В нём тоже все рассказчики — ненадёжные, потому что очевидцы не знают всего, а не-очевидцы, хотя, казалось бы, и раскрывают все тайны, в конце концов просто излагают собственные домыслы, и об этом нельзя забывать.
Перед глазами всё стоит видение: вот Уильям сидит за столом и смотрит на конспект фабулы, вздыхает, переставляет события местами, чтобы достигнуть максимальной эффектности действия («не в бровь, а в глаз, и желательно, чтобы с другой стороны кончик меча торчал чуть пониже затылка»), в негодовании сминает листок и бросает на пол. А потом спрашивает у себя: «Листок падает, потому что у него нет иного выбора, так отчего же моим героям поступать иначе?»
И начинает роман с того, что знакомит Квентина с одним из непосредственных участников событий, как бы подчёркивая, что история излагается очевидцем. Однако человеку свойственно заблуждаться, поэтому якобы надёжный источник — Роза Колдфилд, последний оставшийся в живых «корешок», некогда подпитавший древо Сатпенов, — на деле оказывается ослеплён собственной ненавистью.
После знакомства с мисс Розой Квентин обзаводится другим источником, более авторитетным, но менее надёжным: собственный отец пересказывает Квентину историю «демона», услышанную от своих родителей, когда-то близких друзей Сатпенов — ну, насколько это возможно. Тем не менее, рассказы этих троих (к историям бабушки и дедушки отец присовокупил личные наблюдения) в итоге оказались куда полнее рассказов предвзятой мисс Розы. Другое дело, что им тоже не хватало информации, и главные выводы Квентину пришлось делать самостоятельно, когда уже он сам пересказывал жизнь Сатпенов третьему лицу — соседу по комнате Шриву. На месте Фолкнера я бы назвала его Уильямом, вполне ходкое имя среди канадцев (:
В каждой главе автор даёт понять читателю, что тот уже знает всю фабулу, она выдаётся как бы оптом, за раз, но в каждой главе добавляется какая-то деталька, которая меняет или переворачивает с ног на голову восприятие уже известной информации, и каждый раз кажется, что этот — последний. Но потом начинается новая глава, повторение известной информации с новой деталью, новое восприятие — и только мысль «что можно рассказывать в оставшихся главах, если уже всё известно?» — остаётся прежней. Обманчивая мысль. Нелинейное, нехронологичное, однако продуманное развёртывание сюжета делает фабулу известной, целиком понятной и логичной лишь в последней главе — да и то, если принять на веру, что догадки Квентина верны. Если на пятой главе книгу бросить захочется, не надо спешить, не надо печалиться — весь трэш впереди.
Возможно, догадка Квентина об отношениях Джудит, Генри и Чарльза и об отношениях детей с отцом всего лишь отражала его собственную навязчивую идею об инцесте. Но даже если не знаешь содержания «Шума и ярости», подобная догадка всё равно будет вызывать у тебя сомнения и подозрения, хотя именно на её логичности будет выстроена вся фабула, а значит — и вся та история, которую хотел поведать тебе Фолкнер. Чарльз Бон, Джудит и Генри Сатпен образуют что-то вроде сложного любовного треугольника, в котором ни одна из сторон не может существовать без двух других. И в то же время они друг о друге мало думают. В основном, все любят Бона (даже мисс Роза выказала признаки чего-то такого). Можно даже на секунду подумать, что Генри любил Бона только потому, что тот мог жениться на его сестре и лишить её девства, доказав тем самым, что оно было, — и тогда уже третьим лишним был не Бон, а их кровное родство. Но это предположение развеется уже в следующей главе. В любом случае, главным вопросом, на который стоит обратить внимание, будет вопрос, а кого же любил Чарльз Бон?.. Кого он так ждал и чьего признания так жаждал? Почему, так и не дождавшись, всё-таки решил жениться на Джудит?
Для меня это уже не риторические вопросы, а вопросы, ответы на которые я знаю. И я вполне готова довериться Квентину, и именно из-за его одержимости. Рыбак рыбака видит издалека, и только кто-то подобный Квентину мог разглядеть в этой истории её истинную подоплёку. Впрочем, можно доверять не ему, а мисс Розе — из-за мрачного обаяния её ненависти. Когда историю рассказывает Роза Колдфилд, «Авессалом» превращается в тошнотворный роман мистического и болотистого юга со своими демонами и черной магией, роман-детище удушающего, умирающего юга. Но не сразу замечаешь, как этот Юг тебя отравляет и насколько Квентин к последнему году жизни оказывается отравлен Югом.
Помните? Кровь издревле нашёптывает, что для хорошей истории важен и рассказчик, и атмосфера, и последовательность изложения. Это не история об эмоциональных переживаниях героев, не об их приключениях, важна не история, а то, как её рассказывают. Об этом можно догадаться по тому, как часто автор пишет о чём-то, что «так никто и не узнал». И сами рассказчики могли только предполагать, угадывать, воображать, что там было на самом деле. В этом весь феномен Истории — это что-то предполагаемое, угадываемое, воображаемое. Фолкнер рассказывает историю ради истории, а не ради её героев. В этом подлинная магия «Авессалома», а не в удушающей прелести Юга, демоническом обаянии (фаустоподобного) Сатпена, ядовито-надрывной ненависти старой девы или сожалении юноши, которому вся эта история была навязана против воли.
108 понравилось
