Цитаты из книги Жестко и угрюмо

Глупо стыдиться собственной жестокости: она есть обратная сторона любви.

Перелетая через материки и океаны, вы не спрашиваете соседа, который час. Нет ни дней, ни ночей, ни часов, ни минут, есть только преодолеваемое расстояние.

Ну и, наконец, я полагал, вслед за Тимуром, что наивысшая степень благородства и чистоты души заключается именно в том, чтобы делать добро анонимно, без похвалы, без благодарности. Если делать за похвалу - это уже получается не добро, а какая-то торговля.

Он не любил греться алкоголем, считал такой способ малокультурным, но иногда, в малокультурных обстоятельствах, необходимы именно малокультурные поступки.

«С интеллигентами всегда так, - подумал писатель. - Они всегда возникают не вовремя.»

Его считали интересным человеком, и книги его были полны интересных историй. Только жена знала, что на самом деле писатель - молчаливое, скучное существо, и все его развлечения сводятся к телевизору. Свои сюжеты он черпал из времён молодости; событий было столько, что теперь он мог писать всю жизнь, ни на что другое не отвлекаясь.

Когда-то, еще в детстве, писатель дважды приезжал сюда с родителями - ходить по музеям, пропитываться их культурой, - и уже тогда обратил внимание на обилие кафе и закусочных. Мать, в ответ на вопрос, пожала плечами. «Они пережили блокаду, - предположила она. - Умирали от голода. Наверное, страх перед голодом навсегда въелся в их память и заставляет их открывать ресторанчики в каждом удобном полуподвале...»

В ресторане ему сразу стало хорошо. Выпил водки, раскрыл компьютер и стал работать. Водка была ни при чём, ему нравилась работа, а особенно нравилась дорога. Перемещение в пространстве возбуждало. Он ценил чувство оторванности. Чтобы описать нечто, надо от него оторваться.

Через белые подмосковные равнины, которые хотелось взбить, как подушку, - в тверские леса, насквозь, и от Новгорода на запад - ко Пскову, дремучими еловыми чащобами, мимо редких угрюмых деревень о шести-семи избах. Мрачно, огромно, девственно выглядел этот холодный кусок планеты; выйдешь по малой нужде на обочину, увидишь заячьи следы, засмеешься - «ишь ты!» - и бегом в машину, на ходу застегивая портки, пока мороз не совсем обжег причинную часть.

Я заплакал, как умел, - и быстро успокоился: слёзы - даже когда их две-три - расслабляют взрослого человека, делают стабильным.

"Писателям вообще не о чем говорить меж собой. Ну, или наоборот: писатели могут говорить сутками напролёт, особенно если есть выпивка Но обычно они молчат; о чём говорить, и так всё понятно. Сиди, пиши"

Озноб пробежал по мне, ладони вспотели, пришло осознание: хера лысого, никуда я не убежал, наоборот - вернулся. Люди на краю света были одержимы ровно теми же страстями, ровно так же хихикали девчонки, мальчишки так же ухмылялись, мопеды так же пованивали сгоревшим маслом, и покоцанные чёрные зевы музыкальных динамиков так же хрипели на басах. И руки - и у девок, и у пацанов - были грубыми, привыкшими к лопате, мотыге и вилам.

Книги нельзя присваивать навечно: прочитав и перечитав, можно и нужно отдать другому.

Главное правило бабки Анны было простым: семья создается женской жертвой.

Наука жестока и цинична. Наука всегда готова уничтожить любую сладостную романтическую легенду в угоду примитивному механицизму.

Тогда писателю было двадцать два года, и он еще ничего не написал, но писательское воображение уже играло с ним злые шутки. Он думал, что люди живут интересно, ярко, бурно, плотно. А они жили скучно и вяло. Он не верил. Он потратил пятнадцать лет, чтобы найти тех, кто живёт интересно, и в итоге обнаружил, что самый интересный человек, встреченный им за полтора десятилетия непрерывных поисков, - это он сам.

У взрослых людей такое часто происходит: сначала поддаёшься обаянию романтической иллюзии, потом трезвеешь.

не путай уединение с одиночеством