Цитаты из книги Kinder Than Solitude

Само усилие, связанное с обнаружением нового – а нового в новой стране было вдоволь, – помогало меньше смотреть внутрь себя в стремлении хоть как-то объяснить случившееся в своей жизни.

Одиночество, не выбравшее ее, а выбранное ею, отличалось от одиночества Йозефа: в ее случае это был протест, в его – капитуляция.

Если у тебя нет стартовой позиции, бессмысленно размышлять, какой будет следующая точка во времени и пространстве.

Спросить человека, сможет ли он пережить твою смерть, значит проявить либо заносчивость, либо такую глубинную любовь, какую способен выказать только умирающий.

Само отсутствие всякого общения со старыми друзьями в Пекине было значимо: отсутствующие порой требуют для себя больше пространства.

Крайнее разочарование кажется уроком, который невозможно усвоить: сколько бы раз это ни происходило, осознание было ударом, похожим на жестокий приступ физической болезни.

Нужна храбрость, чтобы находить в мелочах успокоение, своеволие – чтобы не давать им завладеть твоей жизнью.

Обеих старших девушек трудно было назвать приятными, и Жуюй удивилась тому, что они подруги. Или, может быть, у них не могло быть иначе, лезвие одной постоянно должно было врезаться в лезвие другой, желание ранить было неотделимо от желания быть раненой.

В свои без одной недели двадцать два Коко уже выказывала признаки усталости, более глубокие, чем можно было сгладить освежающим сном или спрятать под косметикой.

Кое-чем легче делиться с чужим человеком, когда приближается пора с ним прощаться.

...больше смеясь, чем улыбаясь, потому что она не из тех женщин, что умеряют свою радость ради того, чтобы выглядеть элегантными.

Нарушить контракт мимолетности – позволить себе уверовать в то, что возможно гораздо большее, или даже просто предаться в спокойную минуту размышлению о невозможности извлечь что-либо из этой, да и всякой, встречи – значит выйти за рамки, несоразмерно замахнуться, потребовать ясности от житейской замутненности.

Запоздалая откровенность – не составная ли часть обмана?

Для Селии всякая смерть, кто бы ни умер – чужой человек, про которого написали в газетах, дальний родственник кого-то малознакомого, чей-нибудь состарившийся питомец – была существенна, горе других людей било по ней, оставляло синяки, но и по-особому живило ее. Лишить Селию возможности погоревать значило отказать ей в праве что-то почувствовать.

Сколь бы неистово Шаоай ни кидалась на неправильно устроенный мир, они все равно будут ее любить, жалея, что не могут свою собственную плоть сделать подушкой, защищающей ее от опасностей.

За трагедию легче предъявить счет кому-то персонально, чем обвинить в ней судьбу, которая бьет по всем без разбора.

Способность в любой момент извлечь из земли корни, углубившиеся совсем ненамного, способность уйти незаметно, никого этим сильно не огорчая, – это давало ей странное ощущение девичества и свободы.

Вера для них – единственный способ сохранять достоинство в жизни, забравшей у них слишком многое.

...то, кем он стал впоследствии: эгоистом, но не настолько, чтобы быть невосприимчивым к боли, причиненной его эгоизмом; непреклонным в своем отказе страдать, но не вполне слепым к страданиям других.

Привыкший к уклончивости во взаимоотношениях – по крайней мере в начале игры, денежной или амурной, – Боян, подобно многим, считал, что только преследуя или будучи преследуемым можно получить мерило для ценности персоны.