Цитаты из книги Вчерашний мир

Возможность побывать на фронте представлялась мне много раз, трижды крупные газеты предлагали мне отправиться в действующую армию в качестве их корреспондента. Но всякий репортаж по заданию обязывал бы подавать войну в исключительно положительном и патриотическом духе, а я поклялся себе – обет, который я выдержал и в 1940 году, – никогда не писать ни слова, одобряющего войну или принижающего другой народ.

Но, быть может, конечный смысл еврейства в том как раз и есть, чтобы снова и снова своим загадочно продолжающимся существованием повторять вечный вопрос Иова к Богу, дабы не быть забытым на земле.

...И для каждого еврея старая русская пословица вдруг стала ужасной правдой: «От сумы да от тюрьмы не зарекайся».

Смерть его [Зигмунда Фрейда] была не меньшим нравственным подвигом, чем его жизнь...

И когда для понятия нравственного мужества – единственного героизма на земле, не требующего никаких чужих жертв, – я ищу символ, я всегда вижу перед собой прекрасный, мужественный лик Фрейда с открыто и спокойно глядящими темными глазами.

Задолго еще до того, как сам я осознал весь масштаб духовной революции, которая подготавливалась первыми основополагающими работами Фрейда, я проникся уважением к твердой, нравственно непоколебимой позиции этого необыкновенного человека.

«Стопроцентная правда бывает столь же редко, как стопроцентный алкоголь!» -(Фрейд).

Но то, что даже в самое мрачное время беседа с мудрым человеком высшей нравственности может дать безмерное утешение и душевную устойчивость, мне незабываемым образом продемонстрировали славные часы, которые в те последние месяцы перед катастрофой я имел возможность провести с Зигмундом Фрейдом.

Несколько месяцев меня терзала мысль, что 83-летний больной человек [Зигмунд Фрейд] оставался в Вене Гитлера, пока наконец прелестной принцессе Марии Бонапарте, его ревностной ученице, не удалось переправить его оттуда в Лондон и тем самым спасти этого жившего в порабощенной Вене выдающегося человека.

Мы – объявленные вне закона, гонимые, лишенные прав, – мы знали, что никакой повод не будет чрезмерно нелеп, чрезмерно лжив, когда речь идет о грабеже и господстве.

Разве разуму когда-нибудь удавалось победить чувство!

Мимо Зальцбурга, города, где находился дом, в котором я работал двадцать лет, я проехал, не выходя даже на перрон. И хотя из окна вагона я мог бы увидеть на холме мое жилище, связанное со многими воспоминаниями прожитых лет, я даже не глянул в ту сторону. К чему? Ведь мне никогда не придется жить в нем снова. И в тот момент, когда поезд пересек границу, я понял, как некогда библейский праотец Лот, что все за мной – прах и пепел, горькой солью окаменевшее прошлое.

...Из стены выпадет камень, а вслед за этим обрушится и сама стена.

Гений Англии, который я так усердно – и напрасно – пытался постичь на городских улицах, открылся мне внезапно в поистине астральном облике Блейка. И моя столь безмерная любовь к этому миру стала еще богаче.

...Уильям Блейк, одинокий и загадочный гений, который еще и сегодня привлекает меня соединением безыскусности и высокого совершенства.

Нигде не ощущал я себя европейцем с такой легкостью – и знаю: главным образом этому городу, который еще во времена Марка Аврелия защищал римскую, универсальную культуру, я обязан тем, что с детства полюбил идею содружества как главную идею моей жизни.

Фрейд и другие крупные ученые заставили вновь обратить взгляды на некогда знаменитый университет [Вены].

На примере Хаусхофера я вновь убедился, что любая наука, в том числе и военная, воспринимаемая широко, непременно должна выходить за пределы узкой специализации и соприкасаться со всеми другими науками.

А когда любишь кого-нибудь один – любишь вдвое сильнее.