Цитаты из книги Кудесники

Мусор принадлежит всем. Так сказать, общественная собственность. Хлам, произведенный одним, принадлежит всем. Социализм помойки.

Кристи пьет красненькое, которое он добыл в Поселке-за-дорогой, и объясняет Мораг про дрова и вообще про Избавиловку. Красненькое - с Градусом, а Прин сердится на Кристи, когда он под Градусом, и потому повернула свое кресло к ним спиной.

Когда они возвращаются в дом, Кристи сидит на дубовой скамье. Глаза у него голубые-голубые, но как у слепого. Он весь трясется. И так очень долго. Потом перестает трястись, но с места не двигается. Когда Мораг идет спать, он все еще неподвижно сидит на скамье. - Прин, что с ним такое? - Ш-ш-ш... Ничего страшного. Само пройдет. Доктор Маклауд говорит, это не лечат. Контузия, говорит.

Кристи все время тащит домой разный хлам. Он ничего с этими вещами не делает. Но и не выбрасывает. Он говорит, что это - хорошее барахло. Так говорить неправильно, барахло не может быть хорошим, потому и называется барахло.

Мух в доме тысячи, но от жары они тупые и сонные. Сетка на двери продрана, вот мухи в дом и залетают. А починить сетку Кристи каждый раз забывает. Этих мух в Манаваке называют радужками - с чего это им дали такое красивое название?

Да, я - грязь, но и они такие же. Загляни в душу любому - не родился еще на земле человек, у которого Хоть в каком-нибудь закоулке его бессмертной души не пряталась бы грязь. Только они, сукины дети несчастные, этого не разумеют.

Это хуже всего. То, что он похож на дурака. Нет, хуже всего, что от него пахнет. Он не грязнуля, он моется. Но запах все равно не проходит. А другие замечают? Даже очень. Еще бы. От него пахнет навозом и помоями, какой-то вонючей кислятиной, гнилыми овощами и всякой другой дрянью, тухлыми яйцами и старыми тряпками.

Мягкий, пышный хлеб из булочной Парсонса вкуснее. Он - нежный. Мораг очень любит все нежное. Она этим гордится, но, конечно, и виду не подает.

Семь лет - это намного старше, чем шесть. В семь лет человек знает уже на целую чертову прорву больше. И умеет читать. Некоторые дети читать еще так и не научились. Потому что они тупые, глупые и неразвитые. А Мораг читает совсем как взрослая. Правда, в школе она это не всегда показывает. Смотря какое настроение. Вот так-то.

О выгребале никто больше не говорит. Все только о Еве. ... Уинклер-Обосринклер... а лицо-то белое-белое... а волосы желтые-прежелтые... Дети говорят много всякого разного: ...не попросилась побоялась прямо на пол наделала во здорово подожди после обеда придет будет ходить вся красная как майская роза... только роза не так пахнет... ты бы Росс помолчал думаешь очень умный... сама ты дура Стейси и не задавайся...

Пахнет. В доме пахнет. То ли как из ночного горшка, то ли еще как-то, но не как в хлеву. Хуже. Мораг все еще сидит на кухонной табуретке. А эти двое глядят на нее. Ну и пусть глядят. Она и бровью не поведет. Она не будет разговаривать.

Горная улица была задворками города, там обитали те, из кого не вышло и никогда не выйдет ничего путного. Эмигранты со своими чумазыми детьми, жившие на гроши, которые им присылали с родины. Пьяницы. Хронические безработные, существовавшие только на пособие. Разнорабочие, перебивавшиеся случайными заработками и зависевшие от жен, которые, чтобы содержать семью, ходили стирать и убирать в большие кирпичные дома на горке...

Боже мой, Ройланд, куда все делось? "Молитва девы"... "Красная шапочка"... Самые отпетые шлюхи Манаваки были чисты, как ангелы. Мы же сейчас живем в мире, полном опасностей. Они на каждом шагу. И в самом разном обличье. Кстати, пока Пик не исполнилось четырнадцать, я относилась к наркотикам вполне либерально. Ну хорошо, марихуана. На это я еще могу закрыть глаза. Кое-как. Но все остальное...Да, я волнуюсь, я нервничаю. И главное, ничего не могу сделать, хоть тресни.

- Книга называется "Наивности разящее копье", - с раздражением поправила Мораг. Что за идиотское название! Как ее тогда угораздило до такого додуматься? Но хотя бы не будем его коверкать, дорогуша. Дрожащее копье - ну знаете ли! Прямо по Фрейду. Хотя разящее копье, вероятно, из той же оперы.

Мораг молчит. Она давно поняла: пока ты ребенок, возражать бесполезно. Сначала дождись, когда вырастешь.

Мораг занята разговором, который идет у нее в голове. Она разговаривает с Богом. Она говорит ему, что это он во всем виноват и что она на него очень сердита. Потому что он плохой, вот почему.

Сосредоточенность, с которой я уставилась в ноты, на первый взгляд свидетельствует об остром интересе и даже любви к музыке. Я тогда еще не знала, что у меня сильная близорукость, и, чтобы разглядеть ноты, чуть не тыкалась в них носом.

В моих выдуманных воспоминаниях отец всегда видится мне улыбающимся, быть может, оттого, что он улыбался редко. На той единственной его фотографии, которая у меня сохранилась, он действительно улыбается, но улыбка лишь обычная дань фотоаппарату.