Цитаты из книги Три солдата

Вся его жизнь до этой недели казалась ему главой, вычитанной из романа, картиной, которую он увидел в витрине магазина – так мало походила она на окружающую его действительность. Полно, да разве могло всё это происходить в одном и том же мире? Он, должно быть, умер, сам не зная этого, и родился опять в новом, жалком аду…

Только если кто-нибудь отлучится из этого барака, я засажу его на кухню до тех пор, пока он не научится чистить картошку во сне!

Мне надоело быть свободным и ничего со своей свободой не делать. Теперь я понял, что жизнь надо использовать, а не только держать ее в руках, как коробку конфет, которые никто не ест.

До чая все говорят умные вещи. Только после чая люди делаются занимательными.

Самое большое надувательство во всей этой истории с войной – это мир.

Нигде в мире человек не пляшет с таким увлечением, как на вулкане.

На свете только одно настоящее зло; находиться где-нибудь, откуда не можешь уйти.

Люди склонны скорее свыкнуться с какими угодно обстоятельствами, чем сделать попытку изменить их.

Он совсем не так представлял себе все это, когда смотрел, бывало, в кинематографе, в учебном лагере, как веселые солдаты в хаки входили маршем в города, преследовали убегавших в панике гуннов по засеянным картофелем полям и спасали бельгийских молочниц среди живописной природы.

– Но ведь вам хочется здесь остаться? – сказала она, смеясь. – Потому что больше некуда деваться

Армия – это ад, пока в ней находишься; но это ад в тысячу раз худший, если ты ушел из нее незаконным способом.

Разумеется, трусость – самая лучшая политика для того, кто хочет выжить. Человек, у которого сильнее всего развита жажда жизни, – первый трус.

война была прибыльным делом для тех, кто сумел ею воспользоваться

Привяжи камень к своей щепетильности, сбрось ее с Нового моста и покажи себя…

Счастливые неизбежно должны ненавидеть несчастных, потому что они боятся их

Люди были гуманнее, когда убивали друг друга, чем когда говорили об этом

Дурак рождается каждую минуту

но что толку пробиваться, когда у тебя нет мира, в котором стоило бы пробиваться?

Для чего вообще жить? Ради самой жизни, человече. К черту смысл!

Вот чего он искал, когда поступал в армию, сказал он себе. Тут он укроется от охватившего его ужаса перед миром. Возмущение, беспокойные мысли, собственная индивидуальность, которую он, точно знамя, высоко поднимал над мятежом, измучили его вконец. Так было гораздо лучше: предоставить жизни идти своим чередом, истребить в себе эту сводящую с ума жажду музыки, втоптать себя в тину общего рабства.