Цитаты из книги Посторонний

Он заявил это с таким жаром, так победоносно посмотрел в мою сторону, что впервые за много лет я, как дурак, чуть не заплакал, вдруг ощутив, до чего все эти люди меня ненавидят.

Послушать, что про тебя говорят, интересно, даже когда сидишь на скамье подсудимых.

Потом я пытался изменить ход мыслей: прислушивался к биению сердца. И никак не мог вообразить, что этот равномерный стук, так долго сопровождавший мое существование, когда-нибудь может прекратиться

Она спросила, думаю ли я жениться на ней. Я ответил, что мне все равно, но если ей хочется, то можно и пожениться. Тогда она осведомилась, люблю ли я ее. Я ответил точно так же, как уже сказал ей один раз, что это никакого значения не имеет, но, вероятно, я не люблю ее.

Все же я ему объяснил, что такой уж я от природы — когда мне физически не по себе, все мои чувства и мысли путаются.

Я пообедал у Селеста. Уже принялся за еду, и вдруг вошла какая-то чудачка и спросила, можно ли сесть за мой столик. Можно, разумеется.

Она изрекла, что брак — дело серьезное. Я ответил: «Нет».

— Надо понять, — говорил Саламано, — понять надо. Но по-видимому, никто не понимал.

Я подумал: «Какая странная женщина!», но тотчас забыл о ней.

— Вы молоды, и, по-моему, такая жизнь должна вам нравиться. Я ответил: — Да, но мне, в сущности, все равно. Тогда он спросил, неужели мне не интересно переменить образ жизни. Я ответил, что жизнь все равно не переменишь. Как ни живи, все одинаково,

Утром, когда я проснулся, Мари уже не было. Она мне объяснила, что должна пойти к тетке. Я подумал: «Ведь нынче воскресенье», и мне стало досадно: я не люблю воскресных дней. Тогда я перевернулся на другой бок и, уткнувшись носом в подушку, где волосы Мари оставили запах моря, проспал до десяти часов. Проснувшись, валялся в постели до двенадцати, курил сигареты.

Потом я опять выпил очень вкусного кофе с молоком.

Тогда он предложил мне выпить чашку кофе с молоком. Я согласился, так как очень люблю кофе с молоком, и вскоре он принес мне на подносе чашку кофе. Я выпил ее.

Ибо пустыня, которая открывается нам в сердце этого человека, грозит разверзнуться пропастью и поглотить всё, на чём зиждется наше общество.

Я смотрел на неё, и мне хотелось сжать её плечо, прикрытое лёгким платьем. Мне хотелось этой чудесной плоти, и, право, не знаю, на что ещё, кроме этого, стоило надеяться.

Она показалась мне очень красивой, но я не умел ей это сказать.

Я почувствовал себя затерянным между белесой, выгоревшей синевой неба и навязчивой чернотой вокруг: липко чернел разверзшийся гудрон, тускло чернела наша одежда, черным лаком блестел катафалк. Солнце, запах кожи и конского навоза, исходивший от катафалка, запах лака и ладана, усталость после бессонной ночи...