Глава пятнадцатая
Кончилась вторая кадриль. Воздух сделался мглистым. Неприятно пахло духами, потом и ароматною смолкою. Середина залы опустела. Туманными казались неяркие цвета платьев на барышнях. Кавалеры успели проглотить по несколько рюмок водки, но многие из них в антрактах между танцами все еще держались подальше от дам, только глаза их приобретали алчное выражение. Несколько безусых юношей робко вертелись около барышень; они старались быть развязнее и беспрестанно густо краснели. Глаза их блестели, улыбки были пошлые.
Пожарский страстно шептал Нете:
– Видеть вас хоть изредка, хоть издали, чтобы потом унести в памяти ваш милый образ, как святыню, и молиться ему, – и это одно было бы для меня блаженством, для которого стоит жить. Вы одна отнеслись ко мне как к человеку, а не гаеру.
Нета делала актеру нежные глазки. Сказала:
– Но вас здесь так почитают!
– Почитают! Да, пожалуй, даже любят, как шута, как забавника. Никому нет дела до того, что и в груди актера бьется человеческое сердце. Когда мы на сцене, мы заставляем плакать и смеяться, и нам рукоплещут. А в обществе – нас презирают.
– О, неправда!
– Доброе, доброе дитя! Вы еще не знаете людей, они злы и неблагодарны. Актер, по их мнению, всегда ломается, и его чувства не настоящие, и все его поступки – дурацкие выходки. Поскользнись актер на этом паркете – весь зал задрожит от хохота: комедиант коленце выкинул!
– Не все же на свете злые люди, Виталий Федорович.
– Да, да, это верно. Вот, например, господин Логин, – Гамлет, принц датский; он не засмеется, потому что не только актеров – он и весь мир презирает. А вот благородный отец, добродетельный Ермолин, – он слишком высоко парит, чтоб на какого-нибудь фигляра любоваться… Но прочь черные мысли! Пусть толпа командует: смейся, паяц! – передо мною вы, белая голубка в стае черных грачей!
Нета смотрела на актера с восхищением и жалостью; розовые тонкие губы улыбались растроганно; белокурые локоны трепетали над нащипанными украдкой щеками.
Логин сказал Андозерскому:
– Кажется, Неточка находит Пожарского пленительным.
– Ну, это дудки! – самоуверенно отвечал Андозерский.
– Однако взгляни, как они мило беседуют.
– А вот я его спугну.
Андозерский подошел к Пожарскому, бесцеремонно хлопнул его по плечу и сказал:
– Ну что тут лясы точить пойдем, брат, выпьем.
Пожарский быстро глянул на Нету и повел плечом. Его быстрая усмешка и торжествующий взгляд сказали ей:
«Вот видите, я прав!»
Нета вспыхнула и посмотрела на Андозерского гневно засверкавшими глазами. Пожарский встал, принял вид из «Ревизора» и сказал беззаботно, как Хлестаков:
– Пойдем, душа моя, выпьем.
Потом он галантно раскланялся с Нетою и пошел за Андозерским. Нета провожала их опечаленными глазами. Белый веер дрожал и судорожно двигался в ее маленьких руках.
– Пока справки, пока что, – толковал исправник Логину, – меньше года не пройдет.
– Неутешительно, – сказал Логин. – Кто из нас, людей служащих, наверное знает, где он будет через год.
– Что делать, атандеву немножко. Нельзя тяп-ляп да и клетка. Мье тар ке жаме, говорят французы.
– Что, брат, все о своем обществе толкуешь? – спросил хихикая подошедший Баглаев. – Власть предержащую в свою ересь прельщаешь?
– Да вот беседуем о дальнейшем течении этого дела, – ответил за Логина исправник.
– Брось, брат, всю эту канитель: ничего не выйдет. Пойдем-ка лучше хватим бодряги за здоровье отца-исправника.
– Хватить – хватим, только отчего ж ничего не выйдет?
– А вот, я тебе скажу, я тебе в один миг секрет открою. Ну, держи рюмку, – говорил Баглаев, когда они вошли в столовую и протолкались к столику с водкою. – Вот я тебе сначала рябиновой налью, – против холеры лучше не надо, – а потом скажи: кто я таков, а?
– Шут гороховый, – с досадою сказал Логин и выпил рюмку водки.
– Ну, это ты напрасно так при благородных свидетелях. Нет, пусть лучше исправник скажет, кто я.
– Ты, Юшка, городская голова, енондершиш; шеф де ля виль, как говорят французы.
– Нет, не так, а прево де маршан, – поправил казначей, ткнул Юшку кулаком в живот и захохотал с визгом и криком.
– Ну ты, – огрызнулся Юшка, – полегче толкайся, я человек сырой, долго ли до греха. Ну так вот, брат, я – здешняя голова, излюбленный, значит, человек, мозговка всего города, – мне ли не знать нашего общества! Мы, брат, люди солидные, старые воробьи, нас на мякине не проведешь, мы за твоей фанаберией не пойдем, у нас никогда этого не бывало. Вот если я, к примеру, объявлю, что завтра рожать буду, ко мне, брат, весь город соберется на спектакль, в лоск надрызгаемся, а наутро опять чисты как стеклышки, опять готовы «на подвиг доблестный, друзья». Так, что ли, казначей?
– Верно, Юшка, умная ты голова с мозгами!
– Вот то-то. Ну, братвы, наше дело небольшое: выпьем, да ешшо, – чтоб холера не приставала.
– Все это верно, Юрий Александрович, а ты скажи, зачем ты водки так много пьешь? – спросил Логин.
– Ну, сморозил! Где там много, сущую малость, да и то из одной только любви к искусству: уж очень, братцы, люблю, чтоб около посуды чисто было.
– Нельзя, знаете ли, не пить, – вмешался Оглоблин, суетливый и жирный молодой человек, краснощекий, в золотых очках, – такое время – руки опускаются, забыться хочется.
Между тем у другого угла столика Андозерский пил с Пожарским.
– Повторим, что ли, – угрюмо сказал Андозерский. Злобно смотрел на розовый галстук актера, повязанный небрежно, сидевший немного вбок на манишке небезукоризненной свежести.
– Повторим, душа моя, куда ни шло, – беспечно откликнулся Пожарский.
Потянулся за бутылкою и запел фальцетом:
– Что, брат, не собрался ли жениться? – спросил Андозерский.
Покосился на потертые локти актерского сюртука.
– Справедливое наблюдение изволили сделать, сеньор: публика мало поощряет сценические таланты, – для избежания карманной чахотки женитьба – преотличное средство.
– Гм… а где невеста?
– Невесту найдем, почтеннейший: были бы женихи, а невестой Бог всякого накажет, – такая наша жениховская линия.
– Что ж, присмотрели купеческую дочку?
– Зачем непременно купеческую?
– Ну, мещанскую, что ли?
– Зачем же мещанскую? При наших приятных талантах, да при наших усиках мы и настоящую барышню завсегда прельстить можем, – пройдем козырем, сделаем злодейские глазки, – и клюнет.
– Ну, брат, гни дерево по себе, – со злым смешком сказал Андозерский.
Актер сделал лицо приказчика из бытовой комедии:
– Помилуйте, господин, напрасно обижать изволите. И мы не лыком шиты. Чем мы не взяли? И ростом, и дородством, и обращением галантерейным, да и в темя не колочены. Нет уж, сделайте милость, дозвольте иметь надежду.
– По чужой дорожке ходишь, чужую травку топчешь, – смотри, как бы шеи не сломать.
Актер сделал глупое лицо из народной пьесы, расставил ноги, тупоумно ухмыльнулся и заговорил:
– Ась? Это, то ись, к чему же? То ись, к примеру, невдомек маненечко. Вот, дяденька, – обратился он к Гуторовичу, старику актеру на комические роли, – барин серчает ни с того ни с сего, ажно испужал. Чем его я огорчил? Ей-ей, невдомек.
Морщинистое, дряхлое лицо Гуторовича сложилось в гримасу, которая должна была изобразить смиренную покорность подвыпившего мужичка, и он залопотал, помахивая головою и руками по-пьяному и показывая черные остатки зубов:
– А мы, Виташенька, друг распроединственный, песенку споем, распотешим его высокоблагородие, судию неумытного.
– А и то, споем, старче.
Андозерский пробормотал что-то неласковое и отошел от стола. Пожарский и Гуторович обнялись и запели притворно-пьяненькими голосами, пошатываясь перед столом:
Актеров окружила компания подвыпивших мужчин. В середину толпы замешалась развеселая жена воинского начальника; она выпила две рюмки водки с юным подпоручиком, за которым ухаживала. Всем было весело. Гуторович для увеселения зрителей изображал некоторых лиц здешнего общества в интересные моменты их жизни: врача Матафтина, как он осматривает холерных больных на почтительном расстоянии и трепещет от страха; спесивого директора учительской семинарии Моховикова, как он с неприступноважным видом и со шляпою в руке расхаживает по классам; Мотовилова, как он говорит о добродетели и проговаривается об украденных барках; Крикунова, как он молится и потом как дерет за уши мальчишек.
– Вот черт-то! – восклицал Баглаев, – животики надорвешь.
Все это наконец до невыносимости опротивело Логину. Ушел. Гуторович мигнул на него веселой публике, изогнул спину и зашептал:
– Экая беда, прямо по земле ходить человеку приходится. Пьедестальчик, хоть махонький, а то ведь так же нельзя, господа.
«Господа» радостно захохотали.
Логин вошел в одну из гостиных, где слышался звонкий смех барышень.
«И здесь, наверно, встретится что-нибудь пошлое», – пришло ему в голову.
Увидел Андозерского – тот успел чем-то насмешить девиц. Среди барышень была Клавдия. Кроме Андозерского, здесь не было других мужчин. Логину показалось, что Андозерский смутился, когда увидел его: круто оборвал бойкую речь. Глаза барышень обратились к Логину, веселые, смеющиеся. Клавдия смотрела задорно; что-то враждебное светилось в глубине ее узких зрачков, и злобно горели зеленые огни ее глаз. Она сказала:
– Мы только что о вас, Василий Маркович, говорили.
И слегка отодвинулась на стуле, чтобы Логин мог сесть на соседний стул, который раньше был прикрыт складками ее юбки.
– Легки на помине! – весело сказала маленькая кудрявая барышня с лицом хорошенького мальчика.
– Л юбопытно, что интересного нашлось сказать обо мне, – лениво молвил Логин.
– Как не найтись! Вот Анатолий Петрович рассказывал…
– Ну, это шутка, – заговорил было Андозерский.
Клавдия удивленно посмотрела на него. Андозерский сконфуженно повернулся к подошедшей служанке и взял апельсин. Он сейчас же подумал, что апельсин велик и что напрасно было брать его. Ему стало досадно. Клавдия спокойно продолжала:
– Рассказывал, что члены вашего общества должны будут давать тайные клятвы в подземелье, со свечами в руках, в белых балахонах, и что им будут выжигать знаки на спине в доказательство вечной принадлежности. А кто изменит, того приговорят к голодной смерти.
Логин засмеялся коротким смехом. Сказал:
– Какая невеселая шутка! Что же, впрочем, мысль не дурна: одну бы клятву следовало брать, хотя почему ж тайную? Могла бы это быть и явная клятва.
– Какая же? – спросила Клавдия.
– Клятва, – не клеветать на друзей.
– Ну вот, я ведь шучу, – беспечно сказал Андозерский.
– Заешьте клевету сладким, – сказала Клавдия.
Указала Логину на девушку, которая держала перед ним поднос с фруктами.
Логин положил себе на блюдечко очень много, без разбору, и принялся есть. Тонкие ноздри его нервно вздрагивали.
В соседней гостиной тихо разговаривали Мотовилов и исправник. Мотовилов говорил:
– Шибко не нравится мне Логин!
– А что? – осторожным тоном спросил Вкусов.
– Не нравится, – повторил Мотовилов. – У меня взгляд верный, даром хаять не стану. Поверьте мне, не к добру это общество. Тут есть что-то подозрительное.
– Сосьете, енондершиш, – меланхолично сказал Вкусов.
– Поверьте, что это только предлог для пропаганды против правительства. Надо бы снять с этого господина личину.
– Гм… посмотрим, подождем.
– Он, знаете ли, и в гимназии положительно вреден. К нему ученики бегают, а он их развращает…
– Развращает? Ах, енондершиш!
– Своею пропагандой.
– А!
Хитрое и пронырливое выражение пробежало по лицу Мотовилова, словно он внезапно придумал что-то очень удачное. Он сказал:
– Да я не поручусь и за то, что он… кто его там знает; живет в стороне, особняком, прислуга внизу, он наверху. У меня сердце не на месте. Вы меня понимаете, вы сами отец, ваш гимназист – мальчик красивый.
– Да вы, может быть, слышали что-нибудь? – спросил Вкусов с беспокойством.
– Не слышал бы, так не позволил бы себе и говорить о таких вещах, – с достоинством сказал Мотовилов. – Поверьте, что без достаточных оснований, понимаете, – вполне достаточных! – я бы не решился…
– О чем шушукаетесь? – спросил подходя Баглаев.
Мотовилов отошел.
– Да вот о Логине говорим, – печально сказал исправник.
– А! Умный человек! Надменный! Все один! Он, брат, нас презирает, и за дело; мы свиньи! Впрочем, он и сам свинья. Но я его люблю, ей-богу, люблю. Мы с ним большие друзья – водой не разольешь.
Вкусов задумчиво смотрел на него тусклыми глазами, покачивал головою и шамкал:
– Се вре! Се вре!
