Птица и король

Глава 2

Крылья в крови, но не от боя

она охотится, и нет ей покоя

Докладываю о выполнении указов Императора по искоренению магов в завоеванных королевствах Олтгейм и Фьерзир. В результате рейдов выявлены и уничтожены 132 мага; арестовано более 200 подозреваемых в колдовстве. Женщины, обвинённые в магии, подвергаются жесточайшим пыткам для получения информации о возможных сообщниках.

Из депеши Эльрика Грея

Зачем я туда иду?

Этот вопрос терзает меня уже целую милю, пока я продираюсь через лес, почти ничего не видя впереди. Капюшон накинут так низко, что я почти ничего не вижу по сторонам, плащ тяжёлый от снега, а руки коченеют, но разве это кого-то волнует?

Продвигаюсь сквозь лес, чувствуя, как холод пробирается под одежду и въедается в кожу. На мне тёмное, неброское платье, старый плащ и меховая накидка на плечах, чтобы хоть как-то согреться. Но ничто не спасает от злого ильштрассского мороза. Если уж говорить начистоту, мало что может защитить нас от этого снежного ада.

Мы с Райном идём молча. Он не оглядывается и не спрашивает, как я себя чувствую, и, по правде говоря, меня это устраивает. Вопросов и так хватает.

– Ты уверен, что эти маги существуют? – не выдерживаю я. – А то если они плод твоего воображения, то это просто издевательство.

– Уверен, – он бросает на меня короткий взгляд через плечо. – Ты сама увидишь. И они не чудища!

Конечно, не чудища. Скажи мне это ещё пару раз – может, и поверю. Но если я правда увижу магов, живых и прямо здесь, то это будет стоить вымокших до нитки сапог и замёрзших пальцев.

Лес редеет, и мы подходим к поляне. Выхожу из-за стволов и вижу: по периметру поляны стоят люди – обычные на вид, в плотных зимних плащах и тёплых накидках, но в их лицах читается нечто странное, неуловимое. Счастье, может быть? Грусть? Или и то и другое одновременно. Не вижу ни страха, ни ярости. Это странные люди для такого места, но назвать их магами можно разве что потому, что они здесь, зимой, прячутся на холодной поляне среди чёрного леса.

В центре стоят двое. На мужчине – простой, но опрятный плащ с меховым воротником, который обрамляет его лицо. Он кажется светлее, красивее, чем окружающая мрачная толпа. Светловолосый, с добрым взглядом – я сразу понимаю, что это и есть жених сегодняшнего вечера. Его взгляд прикован к невесте, и мне кажется, что даже если бы на нас обрушилась вся империя, он не отвёл бы от неё глаз.

Рядом с ним – девушка с рыжими густыми кудрями, выбивающимися из-под меховой накидки. На её платье переливаются серебристые узоры, и оно кажется слишком лёгким для такой ночи, словно холод её не волнует. На шее у неё серебряная цепочка, а в глазах – огонь, который может согреть кого угодно.

Они стоят так близко друг к другу, что я чувствую – для них этот лес, этот холодный Ильштрасс, вся жизнь здесь исчезает перед лицом этой ночи.

Их лица оживают при виде нас. Мужчина приподнимает голову, и его глаза встречаются с моими. В них нет угрозы, только доброта и спокойствие. Девушка – пронзительно красива и серьёзна. Они подходят ко мне, и Райн делает шаг вперёд, представляя нас.

– Абигейл, это Джозеф, – он кивает на мужчину, – целитель, сильный маг. А это Катрина, его невеста.

Джозеф протягивает мне руку. Её тепло, обжигающее и мягкое одновременно, передаётся через пальцы, и я чувствую странное, почти согревающее ощущение в груди.

– Приветствую, Абигейл, – говорит он, и в его глазах мелькает нечто мягкое. – Нам давно нужно было познакомиться.

– Приветствую, – отвечаю, стараясь держаться отстранённо, но не могу скрыть удивление.

Они не похожи на чудовищ. Только на людей.

Катрина молчит, но её цепкий, холодный и оценивающий взгляд словно проникает под капюшон, пытаясь понять, кто я.

– Не волнуйся, – вдруг произносит она резким, уверенным голосом. – Мы обычные люди. Просто знаем, что такое жить в страхе.

Смотрю на них, не в силах сдержать вопросы, которые давно бродят в голове.

– Если жизнь в страхе здесь так невыносима, – произношу я, не скрывая любопытства и, возможно, доли сомнения, – почему вы не уезжаете? Почему бы вам просто не покинуть Ильштрасс?

Джозеф и Катрина обмениваются взглядами. Он едва заметно сжимает её руку, как будто поддерживая в том, о чём они давно и много думали.

– Уйти? Да, мы могли бы, – отвечает Джозеф, и в его голосе звучит спокойствие, за которым прячется глубокая печаль. – Многие маги действительно покинули Империю. Но знаешь, Абигейл, жизнь вдали от дома – это не жизнь. Это скитание. Ты становишься тенью, вынужденной прятаться, лишённой корней, истории, потеряв всё, что когда-то любил. Ты не живёшь – просто существуешь, надеясь, что однажды сможешь вернуться. Но годы идут, и становится ясно, что вернуться не к кому.

Катрина кивает и добавляет:

– Мы остаёмся, потому что Ильштрасс – это не только страх. Это наша земля, наш дом, каким бы жестоким и неприветливым он ни был. Здесь наши корни, наша история. Мы не просто маги, мы – дети этой земли, даже если она отвергает нас.

– Но не только поэтому, – продолжает Джозеф, приковывая меня к себе взглядом. – Мы остаёмся, чтобы показать другим, что есть и такой путь. Маги могут выжить здесь, могут бороться, могут поддерживать друг друга. Если мы все сбежим, кто тогда останется? Кто сможет сопротивляться? Мы верим, что однажды всё изменится, что наступит день, когда нас не будут гнать, как зверей. И когда этот день настанет, мы будем здесь, готовые принять свою судьбу. Мы хотим, чтобы и другие маги знали: мы есть. Мы не уходим.

Их слова пронзают сердце. Вижу перед собой не просто людей, привыкших жить в страхе, а тех, кто осознанно выбрал этот путь – жить и бороться, несмотря на риск и боль. Их вера в своё место в Ильштрассе словно оберегает и согревает, и мне становится легче дышать.

Смотрю, как Джозеф и Катрина снова становятся лицом к лицу, и он берёт её за руки. Его голос звучит так тихо, что кажется, будто он говорит только для неё:

– Катрина, сегодня, как и всегда, я клянусь быть твоей силой и щитом. В мире, где нет для нас места, ты – мой дом. Пусть моя магия станет твоей защитой, пусть наша связь станет крепче любых стен, которые имперцы могут возвести, чтобы нас разлучить.

Катрина сжимает его руки. Её голос – крепкий, твёрдый, наполненный уверенностью и теплом:

– Джозеф, я клянусь хранить этот союз так же, как ты хранишь нас. Где бы мы ни были, в каком бы месте, я всегда выберу тебя. Пусть эта ночь и эти люди станут тем светом, который защитит нас от тьмы вокруг. Пусть моя магия станет твоим путём домой, куда бы ты ни пошёл.

Они смотрят друг на друга, и в этот момент лес словно замирает. Я чувствую, как их слова проникают в меня, оживая где-то глубоко внутри, пробуждая мечту о том, что однажды и я смогу почувствовать нечто подобное. Их слова кажутся опасными, запрещёнными, но в то же время живыми. Настоящими.

Замечаю, как Джозеф проводит рукой по лицу Катрины, убирая прядь её рыжих волос за ухо, и на его лице отражается нечто, что трудно описать словами. Он смотрит на неё, как будто весь мир – это только она. А она, улыбаясь, смотрит на него с ответной нежностью. Затем он касается губами её лба, и его шёпот, тихий, словно молитва, разносится по поляне:

– Пусть этот союз станет для нас путеводной звездой, ведь мы идём против всего мира.

Катрина отвечает, касаясь его руки и глядя в глаза с уверенностью, которой хватает на двоих:

– Пусть этот огонь согревает нас, Джозеф. Пусть наша магия станет нашим оружием, нашей свободой и нашим домом.

В этот момент Джозеф и Катрина словно растворяются друг в друге: их лица всё ближе, дыхание смешивается, и наконец губы встречаются в поцелуе. В их движениях нет ничего постыдного – лишь тихая, чистая нежность. Сердце болезненно сжимается: так остро чувствую чужое счастье, что на миг хочется отвернуться, спрятаться. Оно напоминает, чего у меня нет и, быть может, никогда не будет.

Но не успеваю углубиться в мысли. Воздух над поляной меняется – становится тяжёлым, словно сама ночь начинает дышать грубо и хрипло. Морозный ветер приносит с собой звук, похожий на крик хищной птицы, – пронзительный свист, от которого кровь стынет в жилах.

Маги поднимают головы. Радость мгновенно гаснет на их лицах, вместо неё проступает ужас. Я тоже вижу – из тьмы выскальзывают фигуры. Серые Плащи. Их капюшоны скрывают лица, шаги беззвучны, словно они и не люди вовсе. За ними тянутся Возрождённые, и чёрные клинки в их руках сияют, будто напоены чужой болью.

Пальцы непослушно сжимают меч отца. Холод стали будто обжигает ладонь. Внутри всё протестует: не хочу сражаться, не хочу снова видеть кровь. В детстве меч казался мне символом силы и защиты, но теперь его тяжесть страшит. Каждый удар будет означать чью-то смерть, каждый взмах – чью-то потерю.

Сердце колотится так, что дыхание сбивается. Ноги будто налиты свинцом. В мыслях одна отчаянная молитва: лишь бы не быть втянутой в этот мрак. Лишь бы не стать его частью. Но круг сжимается, и тени в серых плащах всё ближе, всё неотвратимее.

– Убирайся с поляны! – кричит мне Райн, но я уже не слышу его слов.

В воздухе звенят клинки, крики рвут ночь.

Не давая себе времени на сомнения, вырываю меч из ножен – единственную защиту, что оставил отец. Первый Плащ бросается ко мне. Лезвия встречаются с пронзительным звоном, вибрация отдаётся в руках и в сердце. Под капюшоном вспыхивают глаза, полные ненависти, и холод пробегает по коже.

– Отойди! – вырывается у меня. Голос дрожит не от слабости, а от ужаса, смешанного с решимостью.

Сердце грохочет, дыхание рвётся из груди. Каждый его выпад глухо отзывается в теле. Ещё один тёмный силуэт приближается – и приходится подставлять клинок, чтобы удержать удар. Силы тают, руки немеют, и в голове проносится только одна мысль: я не создана для этого. Не для того, чтобы проливать кровь. Не для того, чтобы бороться их оружием.

Острие пробивает плечо, горячая влага тут же пропитывает рукав. Губы сами собой хотят вырвать крик, но я лишь прикусываю их, сдерживая боль. Отступаю, снова поднимаю меч, хотя каждая жилка в теле вопит о слабости. Вспышки факелов вырывают из мрака картины бойни: Катрину сбивают с ног, она отчаянно защищается, но Серые Плащи обступают, как хищники. Джозеф бросается к ней, его руки озаряет сияние силы, но оно гаснет под ударами чёрных клинков. Один из Возрождённых пронзает его бедро.

Сжимаю зубы, чтобы не закричать. Колени подкашиваются, и меч тяжело гремит о землю. Перед глазами темнеет, но взгляд всё ещё выхватывает новые фигуры, появляющиеся на другой стороне поляны. Серые Плащи и люди в чёрных плащах, что идут сквозь хаос спокойно, словно смерть для них привычный спутник. Их клинки сверкают, как холодные молнии, разя без колебаний.

Маги дерутся, но их сопротивление тщетно: один за другим падают на снег, окрашивая его алым. Катрину хватают двое, она извивается, лицо искажает боль, но взгляд полон отчаянной решимости. Джозеф, израненный, ползёт к ней, протягивает руки:

– Катрина! – его голос тонет в стонах умирающих.

Высокий воин в чёрном идёт вперёд. Двигается неторопливо, будто не видит вокруг кровавой сумятицы. Серые глаза холодны, в них нет ни жалости, ни тепла, лишь жестокое любопытство. Он смотрит на Катрину так, словно перед ним безжизненная кукла.

– Добей её, – произносит ровно.

Клинок врага вонзается в тело девушки. Она вскрикивает, алый поток заливает снег. Джозеф тянется к ней, но не успевает – руки слабеют, и её тело падает рядом, будто сломанная птица.

Смотрю на всё это, и внутри поднимается крик. Не злость, не жажда мести – а мучительная боль, отвращение к самому зрелищу, к этой тьме, что питается жизнями и смеётся над любовью. В груди борется страх и решимость: я не хочу быть частью того, что разрушает. Хочу только одного – чтобы свет пробил этот мрак.

– Нет! Мерзавец! – выкрикиваю я, чувствуя, как злость захлёстывает с головой.

Крик оглушает меня саму, но я вижу, что его ледяное лицо не дрогнуло. Он идёт дальше. Его люди добивают оставшихся Серых Плащей и Возрождённых. И вдруг он замечает Райна, моего брата, который сражается с одним из них, защищая Джозефа. Высокий подходит к нему, не торопясь, и одним движением сбивает Райна с ног, словно тот – просто соринка на его пути.

– Нет! – кричу, кидаясь к нему, забывая обо всём, кроме ярости, бурлящей во мне. – Оставь его!

Высокий поворачивается ко мне, и на мгновение его взгляд встречается с моим. В этом взгляде ни тени сожаления, лишь ледяное спокойствие. Он смотрит на меня, словно решая, имеет ли моя просьба хоть какое-то значение. Секунду он молчит, потом его губы кривятся в едва заметной усмешке.

– Хорошо, – бросает он холодно, как будто одаряя меня подачкой.

Высокий, приподняв руку, даёт знак своим людям.

– Держите её, – говорит он, и голос его звенит, как металл.

– Ты кто вообще? – едва выговариваю, не в силах справиться с удивлением и страхом.

Он молча подходит ближе, и его взгляд ледяной.

– А не твоё дело, – резко произносит он, не отрывая взгляда.

– Прекрасно, – вырывается у меня, но голос хриплый, слабый. Я уже не чувствую свою раненую руку, кровь стекает по пальцам, и мне кажется, что её запах затмил всё вокруг.

Он подходит ближе и жестом велит своим людям держать поле. Двое, крепкие и угрюмые, встают по бокам. Один из них, светловолосый, подхватывает меня под локоть. Его рука сильная и твёрдая, но он делает это с равнодушием, которое едва ли можно назвать заботой. Светлые волосы другого едва касаются его лба, а глаза, тёмные и колючие, осматривают поле.

– Стоять! – бросает тот, что держит меня, будто я должна что-то понять из этого беспощадного приказа.

Сдерживаю бурлящую ярость, высматривая брата. Но обзор закрывает высокая фигура.

– Ты кто вообще такой? – шиплю, глядя на него. – Думаешь, если надеть плащ потемнее, все начнут тебя бояться?

Он не отвечает, а вместо этого нагибается ко мне. Пальцы крепко держат подбородок, чтобы я смотрела ему прямо в глаза. В его взгляде холод, презрение и что-то ещё – насмешка?

– Ты слишком дерзка для той, чья жизнь полностью зависит от моего решения, – говорит он с усмешкой.

Дёргаюсь, пытаясь высвободиться из его хватки. Внутри поднимается паника, но вместе с ней и упрямство, то самое, за которое мать ругала меня в детстве. Я всегда шла наперекор, даже когда было страшно до дрожи. И сейчас – не исключение.

Он отпускает меня, и его взгляд становится ледяным, ещё более жестоким, чем мне могло показаться вначале.

– Не боюсь потерять жизнь, – шиплю я. Злость, как огонь, пробуждает во мне остатки сил. Я цепляюсь за неё, потому что иначе утону в темноте. Но боль всё равно волной накрывает тело, и приходится тяжело дышать, чтобы не потерять сознание.

Высокий молчит. Его лицо – каменная маска, но в глазах мелькает что-то похожее на любопытство, будто он никак не решит, кто перед ним: враг или искра. Потом он кивает одному из своих людей. Тот садится рядом и принимается осматривать мою рану. Стискиваю зубы и стараюсь не издать ни звука – не для того, чтобы казаться сильной в его глазах, а потому что не позволю боли сломить меня.

Замечаю, как тот другой стоит в стороне, чуть отвернувшись, и всё равно ощущаю его взгляд. Холодный, тёмный, безжалостный. Словно в нём зияет пустота. И всё же где-то в глубине, на миг, будто дрогнула искра – и я хватаюсь за эту тень света, как за спасение.

– От этой царапины ты не умрёшь, – произносит светловолосый ровно. Будто моё страдание – пустяк, недостойный внимания, и вина за него лежит на мне.

– Какое… милосердие, – выдыхаю я, горечь жжёт горло сильнее боли. Но слова нужны, они держат меня на поверхности.

Высокий смотрит на меня спокойно, словно взвешивает мою душу.

– Именно. Это милосердие, – в голосе его сквозит холодная насмешка.

Криво усмехаюсь, хотя губы дрожат от усталости и злости:

– Ах вот как… Что ж… тогда знай: «спасибо» от дочери графа Олтгейма не достанется тому, кто топчет жизнь.

Он отворачивается. Его воин поднимается. Я остаюсь сидеть на холодном снегу, чувствуя, как внутри меня гаснет сила тела, но где-то глубже вспыхивает другая – светлая, тихая, как огонёк свечи в тьме. И я цепляюсь за неё, потому что только она ещё напоминает: тьма не победит.

Встречаюсь с тем высоким взглядом, и он по-настоящему пугает. В этом взгляде нет ничего человеческого. Словно внутри – пустота.

– Я спас тебя не из чувства долга. – Он усмехается едва заметно. – Напротив, все слабые должны умереть.

Кулаки сжимаются. Эти слова вызывают во мне такое яростное отторжение, что я едва сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него.

– Мерзавец, – говорю, едва выдавливая слова сквозь стиснутые зубы. – Думаешь, ты сам то лучше?

Его холодный взгляд снова скользит по мне, и в глазах вспыхивает странный огонёк.

– Лучше я или нет – это не тебе решать.

Его люди поднимают Райна и ставят его рядом со мной. Мой брат, обычно такой уверенный, сейчас смотрит на всё это с плохо скрываемым ужасом. Возможно, он, как и я, никогда не видел столько крови. Вижу, как его губы поджаты, а лицо – белое, как снег под ногами, но он держится, и в этот момент единственное, чего я хочу, – это защитить его от ужаса.

Вглядываюсь в лицо незнакомца перед нами и замечаю деталь, которую не сразу поняла, – его тёмные волосы, такие же чёрные, как мои, падают на лоб, повторяя его форму. Мы похожи. Оба черноволосы в Ильштрассе. Эта мысль, словно змея, скользит в голове, заполняя её отвращением.

– Катрина! – раздаётся истеричный крик Джозефа.

Поворачиваю голову и вижу, как жених, израненный, ползёт к телу своей невесты. В его глазах – нескрываемый ужас, страх и горе, от которых сжимается сердце. Он берёт её за руку, едва сдерживая слёзы, но его сотрясает громкий крик – что-то среднее между болью и отчаянием. Мужчина выкрикивает имя любимой снова и снова, как будто надеется, что она ответит.

Высокий резко поворачивается в сторону целителя, и его лицо искажается от едва заметного раздражения.

– Замолчи, – шипит он.

Джозеф даже не слышит его. Он целиком поглощён горем, рыдает. Его голос разносится эхом по всей поляне. И тогда незнакомец, не выдержав, делает шаг вперёд, достаёт меч и, не моргнув, пронзает мага клинком. Джозеф замолкает, захлёбываясь последним вздохом, и кровь его окрашивает снег рядом с ней.

– Мерзавец, – шиплю, не в силах сдержать ярость. Зубы сжаты так, что я почти слышу треск. – Какое же ты дерьмо…

Незнакомец смотрит на меня сверху вниз. Его лицо бесстрастное, словно я – просто насекомое, осмелившееся бросить ему вызов. Уголки его губ поднимаются в кривой усмешке, от которой меня буквально выворачивает.

– Вот что я скажу тебе, дочь графа Олтгейма, – говорит он насмешливо. – Убирайся домой, под крылышко папочки, и не высовывайся до рассвета. Если хочешь жить, не вздумай высовываться из комнаты.

Не знаю, как унять гнев, рвущийся наружу, но его слова сковывают меня, как холодные цепи. Сижу и не свожу взгляда с этого ледяного лица. Кажется, что каждое его слово медленно и методично стирает во мне всё, что ещё держит меня живой. В груди поднимается тошнотворная волна – не только боли, но и отвращения к самому его существованию.

– Сгинь, – выдыхаю, бросая ему в лицо злое презрение. В каждом слоге – столько горечи, что даже дыхание обжигает.

– С удовольствием, – усмехается он, – только сделай всем одолжение: проваливай.

Райн, побледнев, резко хватает меня за плечо и тянет в сторону. Его пальцы впиваются в мою руку, и в его взгляде нет паники – только суровое, тяжёлое решение.

– Абигейл, идём. Здесь нам больше нечего делать, – говорит он низко и твёрдо.

Я послушно шагаю рядом. Его рука крепко держит меня за плечо, будто боится, что я рухну или сорвусь обратно туда, где всё залито кровью. Каждый шаг отдаётся болью в боку, но ещё сильнее мучает то, что осталось позади: изуродованные тела, крик, обрывающийся на полуслове, снег, пропитанный мерзостью. Я не хочу этого видеть. Не хочу дышать этим воздухом. Не хочу, чтобы душа привыкла к этой грязи.

Мы добираемся до ельника, и густые ветви хоть немного защищают нас от ледяного ветра. Оборачиваюсь к брату. Сердце сжимается, когда слова сами слетают с губ:

– Райн… он приказал мне вернуться домой. Но ведь не просто так. Он идёт в Олтгейм. Понимаешь?

Райн смотрит на меня серьёзно, и я вижу, как он старается держать себя в руках.

– Понимаю, что тебе страшно, – отвечает он спокойно. – Но послушай. Замок под охраной. Там сотни воинов и крепкие стены. Никто не пройдёт туда один. Даже он. Мы должны доверить защиту тем, кому она поручена. Наша задача – сохранить жизнь и вернуться.

– Он маг, Райн, – перебиваю я, и голос дрожит. – Их всего трое, но они вырезали всех на поляне. Если он решит идти к замку, мечники его не остановят.

Брат молчит, его челюсти напряжены, но он не позволяет себе сломаться.

– Даже сильнейшие маги не боги, – наконец говорит он. – Держись за меня, сестра. Мы выберемся.

Киваю и крепче сжимаю его руку. Холод внутри всё ещё не отпускает, но слова Райна становятся якорем. Пока он рядом, я не утону в этой тьме.

Наконец мы выходим на тропу, ведущую к замку. Когда высокие стены крепости поднимаются в ночи, я чувствую себя хоть немного защищённой. Лес остаётся позади, а вместе с ним и кошмарные образы, которые мне не хотелось бы запомнить.

Внутри замка тихо и спокойно, как и положено в такой час. Факелы бросают тусклый свет на стены и резные колонны, озаряют длинный коридор, ведущий в жилые покои. Райн идёт рядом. Его рука уверенно ложится на моё плечо, направляя к комнате. Когда мы заходим, он осторожно закрывает дверь, и я понимаю – он не уйдёт, пока не убедится, что со мной всё в порядке.

– Держишься? – тихо спрашивает он, будто боится нарушить хрупкую тишину.

Качаю головой и опускаюсь на кровать, словно все силы внезапно оставляют меня. В глазах снова встаёт та поляна: лица, искажённые смертью, кровь на снегу, крик Катрины, обрывающийся в тишине.

– Они все мертвы, Райн, – шепчу я, чувствуя, как горло сжимается, а глаза наполняются слезами. – Джозеф, Катрина… они просто хотели жить.

Он хмурится, прищуривается, и я вижу, как его челюсти сжимаются. Сдержанно, но быстро он отодвигает плащ, открывая ткань, пропитанную кровью. На белой коже расползается глубокий порез.

– Абигейл, – его голос низкий и тяжёлый, без крика, но в нём звучит тревога. – Если ничего не сделать… – он не договаривает, но его лицо говорит само за себя.

Я чувствую, как к горлу подступает страх.

– Это… это просто царапина… – пытаюсь выдохнуть, но слова звучат глупо даже для меня самой.

Райн качает головой. Его брови хмурятся, на лбу проступает тень морщин.

– Нет. Если мы оставим так, может загноиться.

Он резко встаёт, его лицо напряжено.

– Жди здесь. Не двигайся, – бросает он коротко и уходит в коридор.

Слышу его шаги, гулко отдающиеся по каменному полу. Минуты тянутся мучительно долго, пока я держу ладонь на ране, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы. Наконец дверь снова открывается.

Райн возвращается с кувшином в руках. Он не тратит время на лишние слова, подносит сосуд к губам, рывком откупоривает пробку зубами и ставит кувшин рядом.

– Потерпи, – предупреждает он, крепко удерживая мою руку.

Вино льётся на рану. Я вскрикиваю, тело выгибается от боли, глаза наполняются слезами.

– Дыши! – Райн крепко прижимает мою ладонь к постели, чтобы я не дёрнулась. Его лицо каменное, но в уголках глаз мелькает боль, словно он сам чувствует каждую мою вспышку страдания. – Лучше боль сейчас, чем гниль потом.

Он тщательно вытирает рану тряпкой, его движения быстрые и точные, будто от этого зависит весь мир. Потом подносит кинжал к факелу. Пламя облизывает лезвие, металл краснеет.

Я замираю, дыхание перехватывает.

– Райн, не надо… – прошу почти шёпотом.

Брат поднимает на меня взгляд. Его глаза серьёзные, холодные, но в глубине – тревога, замаскированная под твёрдость.

– Доверяй мне. Я сделаю то, что должен.

Он прижимает раскалённое железо к краю раны. Комнату заполняет резкий треск, запах горящей ткани и плоти. Не кричу, срываюсь, но Райн обхватывает меня за плечи, прижимает к себе, не даёт вырваться.

– Ещё немного… держись, – его голос глухой, хриплый, но спокойный.

Вижу, как пот блестит на его висках, как по скулам проходит напряжённая дрожь. Он будто проживает этот ад со мной.

Наконец он убирает кинжал, бросает его в сторону. Быстро снова берёт чистую ткань, прикладывает к плечу и туго перевязывает. Его пальцы дрожат, но он не останавливается, пока узел не затянут.

– Всё, – выдыхает он и опускается рядом, тяжело дыша. – Кровь остановлена. Теперь у тебя есть шанс.

Падаю на подушки, дрожа, и чувствую, как слёзы катятся по щекам. Он спас мне жизнь.

Райн проводит ладонью по моему лицу, стирает мокрые следы и долго смотрит в глаза. В его взгляде нет привычной суровости, только усталость и тихая решимость.

– Остальное – не в наших руках, – произносит он негромко, словно молитву.

Он накрывает меня своим плащом, и в этой тяжёлой тишине я впервые позволяю себе закрыть глаза.

***

Брожу по замку, как загнанный зверь, не в силах избавиться от ужаса, поселившегося во мне. Незнакомец – этот высокий с глазами цвета смерзшегося льда – он стоит передо мной, куда бы я ни посмотрела. Его лицо спокойно, холодно, будто он сам воплощение зимы, а в его взгляде не было ни тени сомнений, когда он приказал убить.

Вижу, как Джозеф падает на снег, ещё живой, но уже сломленный. Вижу, как Катрина пытается заслониться руками, а потом её крик обрывается. Всё это – его воля. Его решение. Его жестокая игра.

Меня трясёт, дыхание сбивается. Что удержит его, если он решит войти сюда? Стены замка? Стража? Люди, привыкшие сражаться с разбойниками и дикарями, но не с таким, как он? Кто сможет остановить того, кто сам не знает жалости?

Боюсь его так, что сердце сжимается до боли. Боюсь – и ненавижу. Эта ненависть горчит, словно кровь на языке. Он – зло, облечённое в человеческий облик. Зло, которое смотрит прямо на тебя и решает, стоит ли тебе жить дальше.

Останавливаюсь перед зеркалом. Моё лицо бледное, глаза покраснели от слёз, а руки едва заметно дрожат. Пытаюсь сжать кулаки, унять эту дрожь, но она только сильнее выдаёт мою слабость.

– Защити нас от него… – шепчу, вглядываясь в своё отражение, будто ищу в нём силы, которой у меня нет.

И тут в тишине раздаётся стук в дверь. Вздрагиваю так, будто стены дрогнули. Дверь отворяется, и в комнату входит мать. Её лицо решительно, взгляд строгий, и она сразу окидывает меня внимательным взором.

– Абигейл, приготовься, – велит она, и в её голосе нет ни капли мягкости. – Сегодня вечером семейный ужин, и ты должна выглядеть достойно.

– Это ещё зачем? – спрашиваю, не желая снова изображать фарфоровую куклу ради какого-то ужина.

Мать смотрит на меня с укором, будто я маленький ребёнок, и её взгляд становится ещё холоднее.

– Потому что твой отец этого хочет, Абигейл. Так что прекрати задавать вопросы и следуй указаниям.

Кривлюсь, но держу язык за зубами ради отца. Ему и так всё хуже, он почти не встаёт, и я знаю – это из-за меня. Он сгорает, и с каждым днём в его глазах всё меньше жизни.

Мать выходит, и сразу же входят две служанки. Они смотрят на меня без особого интереса, как на обязанность, и начинают свою работу. Жалобы тут не уместны – я сама загнала семью в беду.

Грубая холщёвая сорочка сменяется тяжёлым платьем. Ткань шершавая, тёмно-синяя, словно сама ночь, подбитая изнутри шерстью. Оно ложится на тело туго, скрывает каждую линию, поднимает воротник к подбородку, будто зажимает горло. Плотный пояс стягивает талию так, что трудно вдохнуть, и я чувствую себя пленницей собственной одежды.

На плечи набрасывают меховую накидку – густую, тяжёлую, с запахом дыма и старого сукна. Её шерсть колется, и мне кажется, что я не женщина, а зверь, закованный в шкуру.

Одна из служанок берёт глиняный сосуд, смачивает пальцы в масле и натирает мои запястья и шею. Запах горьких трав и ладана заполняет комнату. Он резкий, как морозный воздух, и тянет воспоминания к лесу, к кострам. Мне кажется, этот аромат не прячет мою тревогу, а наоборот – выдаёт её.

Терплю. Внутри всё клокочет от вины и страха, но я не произношу ни слова, потому что любое слово может ранить отца сильнее, чем его болезнь.

Когда служанки наконец заканчивают, я чувствую себя чужой в этом наряде, словно надела не платье, а тяжёлый саван.

В этот момент в комнату входит Райн. Тихо, почти неслышно, как всегда. Его шаги уверенные, но мягкие. В руке он держит что-то, но я не сразу замечаю что – слишком занята тем, чтобы унять дрожь в груди и прогнать мысли о том, что отец с каждым днём уходит всё дальше от меня.

– Готова? – спрашивает он, будто не замечая моего раздражённого лица.

– Если бы меня не упаковывали, как… как что-то на продажу, давно бы была готова, – фыркаю. Но тут же замечаю, что он подходит ближе и протягивает мне что-то. На серебряной цепочке покачивается чёрный кулон.

Райн останавливает взгляд на моём плече, долго всматривается, будто проверяя каждую мелочь. Его голос звучит тихо, почти шёпотом:

– Как рана?

– Немного чешется, – отвечаю, стараясь не смотреть ему в глаза.

Он слегка кивает.

– Это хорошо. Значит, затягивается. Есть жар?

– Нет.

В его лице появляется тень облегчения, и он чуть выдыхает, словно сам только что сбросил груз.

– Посмотри, – говорит он, поднимая цепочку так, что чёрная птичка на кулоне поворачивается ко мне. – Это обсидиан. Помнишь, как отец говорил о нём?

Обсидиан… этот кулон сразу будит во мне воспоминания. Отец всегда говорил, что это камень для защиты. Райн молчит, наблюдая за мной, и я чувствую, как раздражение и смущение смешиваются внутри.

Почему, спрашивается, он решил подарить мне эту штуку?

– Спасибо, конечно, – бурчу, беря кулон, – но почему именно птица?

Он усмехается, и в его глазах появляется тёплая искорка.

– Потому что я так называл тебя в детстве, забыла? – отвечает он с лёгкой улыбкой, и я чувствую, как лицо заливает красками.

– Мне вообще не до детских прозвищ, Райн, – говорю, едва сдерживая раздражение.

Но его взгляд тёплый, и я не могу злиться на него. К тому же, он поднимает руки, чтобы застегнуть цепочку мне на шее, и я позволяю ему это сделать. Камень кажется тёплым на коже, и когда он обнимает меня, всё это напоминание о «птичке» вдруг становится приятным.

– Спасибо, – шепчу я, хотя мне всё ещё неловко.

Но это хрупкое спокойствие рушится, когда дверь медленно открывается. В проёме появляется отец. Он словно тень самого себя: руки дрожат, он цепляется за дверной косяк, едва удерживаясь на ногах. Лицо осунулось, кожа побледнела, в глазах – туман усталости, но в этом тумане всё ещё тлеет сила воли.

– Отец! – подскакиваю, бросаюсь к нему, обхватываю под руку. Его тело тяжёлое, как камень, и я чувствую, сколько труда стоит ему каждый шаг.

– Тише, дочка, – шепчет он, и голос его едва слышен, но губы всё равно пытаются сложиться в улыбку. – Я должен был прийти. Ты выглядишь… так, как должна выглядеть дочь дома. Сегодня важный день.

Он переводит взгляд на Райна, и, несмотря на слабость, в его голосе звучит железо:

– Райн, оставь нас.

Брат колеблется, смотрит на меня с тревогой, но потом склоняет голову и выходит, тихо прикрыв дверь.

Отец садится на край кровати, опираясь на меня. Я вижу, как каждое движение даётся ему с болью. Сердце сжимается от горечи.

– Зачем ты пришёл? Ты должен лежать, тебе нельзя вставать… – слова прерываются рыданиями.

Он сжимает мою руку своей слабой ладонью.

– Потому что у меня мало времени, Абигейл. Я был самонадеян. Думал, что смогу держаться дольше… что хватит сил, чтобы быть рядом, когда ты вырастешь. Но ошибся. И теперь каждое мгновение дорого. Я должен сказать тебе всё, что успею, пока не стал слишком слаб, чтобы говорить.

Моё дыхание сбивается. Я утыкаюсь лбом в его плечо, и слёзы текут сами собой.

– Нет, отец, прошу… тебе нужен отдых…

– Нет, доченька, – качает он головой, и в глазах его загорается больное, но ясное пламя. – Отдыхать я буду в могиле. А пока у меня есть дыхание, я хочу, чтобы ты знала правду. Я не позволю себе уйти, не передав тебе того, что должен.

Он берёт моё лицо в свои дрожащие руки. Его пальцы холодные, но тёплые отцовской любовью.

– Прости меня, – говорит он тихо. – Я думал, что у нас впереди годы. Думал, что справлюсь. Но я ошибся. И теперь моя гордыня стоит мне жизни.

Его голос срывается, он тяжело дышит, но не отводит взгляда. Я чувствую, как каждое его слово обжигает меня, потому что именно я стала причиной того, что он умирает быстрее, чем должен был.

– Почему, отец? Почему это вообще случилось с нами? – не выдерживаю я, срываясь на крик.

– Мы не можем выбирать, – отвечает он тихо. – И это проклятие, которое ждёт лишь одного момента, чтобы захватить твою силу. Апоро, тот, кто несёт в себе это проклятие, был когда-то простым магом. Но его одолела жажда власти. Он не просто вытягивал энергию, он уничтожал всё на своём пути. Однажды он забрал слишком много, и маги создали Альянс, чтобы остановить его. Его младший брат, которого он любил больше жизни, предал его, и Апоро заточили в мир мёртвых – Марвитре. Но его дух… он живёт, жаждет вернуться, уничтожить своих предателей. И каждый, кто носит его силу, становится охотником на жизни.

Всхлипываю, не в силах больше слушать.

– Каждый ребёнок, как ты, с зелёным свечением при рождении, должен быть казнён. Закон о магии жесток. Но я знал, что ты не чудовище, – он вытирает мои слёзы. – Прости меня, Абигейл.

Сижу, чувствуя, как каждый его выдох становится короче, а рука на моей щеке дрожит сильнее с каждым мгновением. Он стирает мои слёзы, но мне кажется, что всё вокруг рушится. Отец – единственный, кто скрывал меня от этого мира, и если его не станет…

– Абигейл, ты должна продолжить жить, даже если меня не будет рядом. – В его голосе звучит твёрдость, но я вижу, как ему тяжело, как каждое слово даётся с болью. – Я сделал всё, что мог. Но чтобы магия не уничтожила тебя, ты должна быть защищена. Должна научиться контролировать себя.

Понимаю, к чему он клонит. И именно это вызывает во мне ярость и страх одновременно.

– Что ты имеешь в виду? – шепчу, едва сдерживая голос.

Он кивает. Глаза его снова омрачены болью, но он не отводит взгляда.

– Я говорю о твоей скорой свадьбе, – голос его тихий, но твёрдый. – Союз с магом даст тебе защиту, и он сможет… сможет хоть как-то уберечь тебя от того, что мне уже не по силам удерживать.

Сжимаю кулаки, пытаясь переварить его слова, но в голове пульсирует только ярость. Всё это звучит как проклятие, нависшее надо мной с самого рождения, и он говорит, что мой единственный выход – подчиниться?

– И ты решил это за меня? – шепчу, чувствуя, как слёзы снова подступают. – Ты и мать, вы всё решили… без меня?

– Мы сделали это ради твоей жизни, – произносит он с тяжёлым вздохом, будто осознавая, как жестоко это звучит, но другого выхода нет. – Ты должна понимать, Абигейл. Это не просто страх. Если Пожиратель захватит тебя… ты погибнешь. И уничтожишь всё вокруг.

Слова пронзают ледяным холодом. Молчу, чувствуя, как сердце всё быстрее сжимается от страха и боли. Он смотрит на меня с такой нежностью, что я понимаю: это не просто попытка манипуляции. Это единственный выход, который он видит.

– Я… я понимаю, отец, – наконец выдыхаю я, голос едва слышен. – Ты хочешь защитить меня.

Его глаза медленно закрываются, но пальцы едва заметно шевелятся, указывая на что-то за дверью. Выхожу. Смотрю, и сердце замирает – если я правильно поняла намёк, он собрался подарить мне то, что всегда хранил под замком. Подхожу и открываю крышку.

Внутри лежит меч, о котором мне рассказывали легенды с детства, тот, что достался отцу от его предков. Чёрное лезвие, выкованное из самой крепкой стали. Говорят, её нашли в недрах гор Светлого мира, и её почти невозможно повредить. Отец называл её драугрист – «сталь теней». Лезвие тёмное, как полночь, и в свете факелов оно блестит, будто поверхность зеркала, но не отражает ничего.

– Возьми его, – голос отца уже еле слышен. – Я надеялся, что он долго ещё будет под замком, но… раз ты столкнулась с этим миром, теперь это твоя Тень.

Осторожно беру меч, ощущаю его вес в руке, будто он становится частью меня. Сталь ложится в ладонь идеально, а рукоять кажется тёплой, как живая кожа.

– Спасибо, – выдыхаю, пытаясь удержать дрожь в голосе.

Отец кивает, а в его глазах мелькает тень воспоминаний.

– Знаешь, почему магия под запретом, верно? Почему этот мир отвернулся от неё? Император – тот, кто управляет судьбами в Ильштрассе и по всей Империи, – он боится. Боится, что магия когда-нибудь снова выплеснется и вернёт силу Пожирателю Жизни. Он боится Апоро, – его голос тихий, но решительный. – Поэтому законы здесь такие жестокие.

– Поэтому император и создал этих Серых Плащей? – уточняю я, поднимая взгляд. – Этих… элитных псов, которые бегают по всему Ильштрассу и выслеживают магов, как грязь, которую нужно смыть?

– Да, – отец кивает, и голос его становится мрачнее. – Серые Плащи – его главная сила, его глаза и уши. Они наделены всей властью выслеживать и уничтожать. Но их цели совпадают с целями Возрожденных, культа Матери-Прародительницы. Они тоже хотят очищения, и для них все маги – это нечисть, которую нужно сжечь на костре.

Возрожденные. Те, кто видит мир только в чёрно-белых тонах, грязь и чистоту. Их ненависть к магии не имеет границ. Они считают себя единственными избранными, единственными, кто может сказать, что чисто, а что – нет.

– Возрожденные и Серые Плащи, – произношу я сдержанно. – Отличный выбор для охоты на ведьм, разве не так?

Отец улыбается, но эта улыбка больше напоминает болезненную гримасу.

– Да, таков наш мир, Абигейл. Это мир, в котором нам больше не место. Ты не сможешь жить спокойно. Союз с магом – твой шанс остаться в живых.

– И этот маг… он тот самый «гость», ради которого ты просил устроить ужин? – мой голос звучит холоднее, чем я намеревалась, и внутри закипает отчаяние.

Я понятия не имею, кто он, но сама мысль, что мне придётся подчиниться этому решению, сводит с ума.

Отец кивает, веки его опускаются, и голос становится почти неразличимым. Он пытается что-то сказать, но слова тонут в бессильном шёпоте. Хватаю его за руку, зову его, умоляю не уходить, но он теряет сознание.

Сердце замирает. На миг мне кажется, что он уже не дышит, и мир рушится. Кричу, поднимаю тревогу, зову криком стражу, слуг. В комнате начинается суматоха: кто-то поправляет одеяло, кто-то приносит воду, лекарь спешно пробует привести его в чувство.

Стою в стороне, словно во сне. Не могу вдохнуть, будто сама задыхаюсь. Грудь жжёт, слёзы душат. Если он умрёт сейчас, это будет моя вина. Я – причина его боли, его слабости. Он сгорает, потому что защищал меня. Я его убиваю, и никакие слова этого не изменят.

Меня колотит, пальцы дрожат, по щекам бегут слёзы. Я злюсь на себя, на судьбу. Но больше всего я боюсь. Боюсь, что однажды он не проснётся, и никакие лекари не смогут вернуть его. Боюсь остаться без него. Боюсь правды, которая с каждым днём становится ближе.

В этот момент в комнату входит мать. Её лицо каменное, холодное, но в глазах на миг проблескивает тень – печаль или злость, я не могу понять.

– Всё готово. Мы начнём без отца, – говорит она сухо, будто речь идёт о пустяке. – Абигейл, перестань плакать. Это тебе не к лицу. Все собрались и ждут!

Я сжимаю кулаки.

– Мне всё равно, что мне «к лицу», а что нет! – голос срывается, но я всё же вытираю слёзы. Руки дрожат, дыхание рвётся на куски, и я отворачиваюсь, чтобы мать не видела моего лица.

– Соберись и следуй за мной, – приказывает она.

И я иду. Иду, потому что понимаю: иначе нельзя. Даже если сердце разрывается, даже если отец умирает у меня на глазах, я должна идти вперёд. Потому что такова наша жизнь. Потому что выбора у меня больше нет.

Тугой ворот давит к горлу, мех на плечах колется, будто напоминает – назад пути нет. Я хочу всё бросить и бежать, но под острым страхом ворочается другое: злость на себя и тихое, упрямое понимание — иначе нельзя.

Если я хочу остановить Апоро, мне нужен союз. Не прихоть – щит. Не каприз – единственный путь, чтобы подавить проклятую силу, стереть пятно магии с собственной души.

Отец и мать не выбрали бы мне дурного человека. Не могли. Они берегут меня ценой собственной жизни. Значит, тот, кто ждёт меня, должен быть лучшим из мужчин – верным, как мой отец; надёжным, как Райн; защитником, а не палачом.

Рука матери твёрдо сжимает мою – её пальцы холодны и непреклонны. Я иду рядом, шаг за шагом, считывая каждый удар сердца, словно меня ведут на суд. В воздухе витает торжественность – свечи коптят, тени дрожат на каменных сводах, где-то за стеной гулко тянет ветер. Всё это не успокаивает – лишь сильнее давит на грудь.

Мы входим в главный зал. На мгновение мне кажется, что ночной кошмар возвращается.

Он здесь.

Высокий. Неподвижный. Его глаза – холод смерзшегося льда. Он словно впитывает тени, делая их частью себя. И я знаю его: хрип остановившегося крика, кровь на снегу, взгляд Джозефа, угасающий в моей памяти; Катрина, застывшая в неверии – всё это приходит разом.

Воздух вырывается из лёгких. В ушах грохочет кровь, мир сужается до узкой прорези света, в которой – только его лицо. Как он проник сюда так легко? Где стража? Где стены? Где железо, которым мы привыкли защищаться от лютой зимы и от людей хуже зимы?

Тугой воротник кажется петлёй, шнуровка режет кожу, мех душит. Пальцы немеют; я не чувствую их, только дрожь, что идёт изнутри, от самого сердца. Это не защитник. Это тот, кто командовал смертью.

Паника поднимается волной: колени подгибаются, во рту – вкус железа, дыхание рвётся, как пар на морозе. Пытаюсь ухватиться за мысль, которой держалась секунду назад: родители не выбрали бы мне зло. Но эта мысль бьётся, как птица о стекло, – и падает. Передо мной – убийца, и он стоит посреди нашего зала.

Цепляюсь за рукав матери – она чувствует, как дрожит моя рука, и сжимает сильнее, не позволяя мне отступить. Её ладонь – как клин, вбитый в расползающийся страх.

Лицо его словно высечено из камня. Волосы, тёмные и блестящие, как вороново крыло, падают на лоб. Всё в нём – от холодного взгляда до уверенного, даже вызывающего наклона головы – кричит о его безразличии и об опасности, которую он представляет.

– Мой лорд, прошу вас, – голос матери звучит властно, но даже в её тоне слышна нотка осторожности, которую я раньше не слышала. – Позвольте представить вам мою дочь, Абигейл Грефт.

В этот момент незнакомец поворачивает голову. Его взгляд останавливается на мне. И, хоть мне бы хотелось выдержать его, я чувствую, как внутри что-то надламывается. Это взгляд, в котором нет ничего, кроме холода, и от одного этого мне хочется кричать. Но я молчу, боясь выдать себя.

– Дамиан Белфорд, – произносит он с лёгким поклоном. Его голос звучит так, будто он привык не представляться, а командовать. – Ваш будущий супруг, леди Абигейл.

Слова его холодны, как лёд, и у меня в груди загорается ярость, которую едва удаётся сдержать.

Мой будущий супруг? Этот монстр?

Он смотрит на меня так, будто проверяет, сколько я смогу выдержать, и делает это с превосходством, от которого тошнит. Хочу что-то сказать, но понимаю, что любое слово только усугубит ситуацию.

Не могу отвести взгляд. Его глаза пронзают меня, и в них нет ни капли сочувствия или сострадания – только контроль, только абсолютная уверенность, что всё идёт по его сценарию.

Воздух между нами сгущается, каждая секунда тянется, как предвестие удара. В голове бьётся лишь одна мысль: это ловушка, смертельная ловушка, и я в её центре.

Стараясь дышать ровно, замечаю, что мои руки дрожат, и этот дрожь распространяется по всему телу. Паника подступает к горлу, как рвотный рефлекс, и кажется, что здесь, в этом зале, нечем дышать. Сердце колотится так, что я боюсь, что его услышат все. Единственное, что я могу сделать, – сдерживать себя изо всех сил, чтобы не сорваться, не выдать своей ярости и страха.

– Молчишь, леди Абигейл, – звучит голос Белфорда, и я вздрагиваю от его спокойного, почти насмешливого тона.

– Молчу? – слова срываются с моих губ, и я еле сдерживаюсь, чтобы не броситься прочь. – Простите, милорд. Я просто… поражена.

– Поражена? – его губы растягиваются в едва заметной усмешке, которая только усиливает ощущение кошмара. – Надеюсь, в приятном смысле.

Я едва не захлёбываюсь страхом, и вместе с ним поднимается ненависть. Сжимаю губы, чтобы не закричать, – он сказал мне не выходить из комнаты, если хочу остаться живой. И вот он сам здесь, в Олтгейме, в самом сердце замка, куда не должен был проникнуть никто. Стены, стража, замковые ворота – всё это вдруг кажется ненужным, словно тонкий лёд под ногами: одно неверное движение, и всё рухнет.

Если он так легко вошёл сюда, что удержит его дальше? Никто. Ни мечи, ни орудия. Всё бессильно против него. Он стоит среди нашего зала, как хозяин, и каждый его шаг напоминает: нет дверей, которых он не откроет.

Он смотрит на меня с ледяным спокойствием, и дыхание сбивается. В его словах не было угрозы – лишь утверждение, как закон, от которого не уйдёшь. Если я хочу жить, я должна подчиниться. Но разве это жизнь?

Каждое мгновение его взгляда будто тянет из меня силы, как мороз вытягивает тепло из тела. Я чувствую, как слабнет моя воля, как сердце сжимается, а мысль отчаянно ищет выход. Может, это ошибка? Может, это сон? Но в его глазах нет ни искры сомнения, ни тени игры. Он не из тех, кто шутит.

– Вам… для приличия… стоило бы спросить моё… мнение, – произношу, стараясь держать голос ровным, хотя меня трясёт изнутри. – Разве не так положено в таких… договорах?

– О, я более чем уверен, что ты согласишься, – его голос скользит, как лезвие по коже. – В конце концов, это не просто договор, леди. Это судьба.

Последние слова он произносит так тихо, что их слышу только я. Перед глазами снова встаёт видение той кровавой поляны, его людей, добивающих всех, кто сопротивлялся.

– Моя судьба – не ваша забота, милорд, – бросаю я, сжав кулаки.

Но он лишь усмехается, и в его глазах на мгновение появляется что-то похожее на забаву.

– Скоро станет моей, – отвечает он холодно, и в его тоне звучит такая уверенность, что я не выдерживаю и отвожу взгляд.

Как только между нами повисает тишина, в разговор вмешивается мать. Её голос полон восхищения, и это звучит просто отвратительно.

– Лорд Белфорд, мы так рады, что именно вы станете частью нашей семьи, – говорит она, подходя к нему чуть ближе с натянутой улыбкой. – Ваша репутация как стратегического гения и выдающегося воина предшествует вам. Признаюсь, это честь для нашей дочери и для всего нашего рода.

Я едва не скривилась при этих словах, но сдержалась, лишь сильнее сжав кулаки. Белфорд отвечает ей кивком. Его лицо остаётся таким же непроницаемым, а взгляд возвращается ко мне, как будто он проверяет мою реакцию, что вызывает во мне новую волну ненависти. Он словно получает удовольствие от моего раздражения.

– Мы действительно счастливы приветствовать вас в нашей семье, – вступает дядя Денли, высокий, статный мужчина с серебристыми волосами, который всегда выглядел на все сто в любой ситуации. – О таком союзе можно было только мечтать. Скажите, милорд, как вы смотрите на расширение наших земель? Это всегда было интересной темой для обсуждения, знаете ли…

Белфорд с лёгкой усмешкой бросает взгляд на дядю, и я замечаю, как при этом выражении Денли буквально расцветает.

– Земли, конечно, важны, – отвечает Белфорд с той же ледяной вежливостью, – но прежде всего меня интересует защита моей будущей супруги. Я планирую приложить все силы, чтобы она чувствовала себя в безопасности.

Эти слова подрывают меня, как удар под дых. Безопасность? Серьёзно? Этот маг, способный вырезать любого, кто ему не угоден, вдруг заботится о моей безопасности? Я едва сдерживаюсь, чтобы не ответить ему насмешкой, но в этот момент вперёд выходит тётя Яви, с улыбкой и блеском в глазах, как будто перед ней – спаситель.

– Моя дорогая племянница, – произносит она, глядя на меня с неприкрытым одобрением. – Ты и представить себе не могла лучшего мужа! Лорд Белфорд – как раз тот человек, который сможет защитить и тебя, и нашу семью.

Сжимаю зубы, чувствуя, как ярость смешивается с отчаянием.

Да что они все, ослепли? Они не видят того, что вижу я? Не видят в нём угрозу? Но все они, один за другим, будто находятся под его чарами. Этот холодный убийца завладел не только моей жизнью, но и умами моей семьи.

Сзади слышу, как нервно сглатывает Райн. Он подходит ко мне, и его рука осторожно касается моего локтя.

– Абигейл, – шепчет он, наклоняясь ближе, – может, ты… попробуешь просто переждать? Ты ведь не обязана сейчас ничего решать.

Поворачиваюсь к нему, и в его глазах вижу страх, смешанный с беспокойством. Он понимает, что я не собираюсь молчать, но в его взгляде умоляющая просьба.

– Я? Ждать? – говорю тихо, чтобы никто, кроме него, не услышал. – Ты думаешь, что с этим… чудовищем вообще можно что-то обговорить?

Райн кивает едва заметно, но не отвечает. И тут снова звучит голос матери, словно не замечая ничего из происходящего между нами.

– Лорд Белфорд, может, вы расскажете нам о ваших недавних победах? – спрашивает она с восхищением, которое прямо-таки режет по ушам.

– Пожалуй, это не место для рассказов о боевых подвигах, – отвечает он, снова слегка усмехаясь. – Но если вы настаиваете, могу сказать, что Ильштрасс сейчас под надёжной защитой, а враги Империи – там, где им место.

Эти слова вызывают лёгкий ропот одобрения среди родственников, и даже мать кивает, поражённая его уверенностью.

– Это замечательно, милорд, – говорит тётя Яви, буквально сияя от восторга. – Как же нам повезло. Абигейл, посмотри, какой достойный человек готов взять тебя под свою опеку. Ты должна быть просто в восторге.

– В восторге? – Я не выдерживаю и, сдерживая дрожь в голосе, поворачиваюсь к ней, бросая взгляд на мать, тётю и всех остальных. – Вы правда считаете, что я должна чувствовать что-то вроде благодарности?

Райн, стоящий рядом, незаметно сжимает мою руку, будто пытаясь остановить меня, но я не в силах замолчать. Они все смотрят на Белфорда так, будто он герой, а не хладнокровный ублюдок, который всё, что делает, – это планирует своё собственное величие и власть.

– Думаю, с благодарностью можно подождать, – спокойно говорит Белфорд, и его взгляд устремляется прямо на меня, словно острый клинок, проникающий в самую глубину. – Уверен, после нашей свадьбы у тебя будет достаточно времени, чтобы по-настоящему понять, насколько я заслуживаю твоей признательности.

– Никакой свадьбы не будет, – резко говорю я, сдерживая дрожь в голосе.

Я ни за что не дам ему знать, что он меня напугал. Но мать тут же подходит ко мне и с силой сжимает руку.

– Абигейл, что ты говоришь, – шипит она сквозь зубы, улыбаясь при этом Белфорду. – Лорд Белфорд не заслуживает такого тона. Ты сейчас же скажешь ему, что счастлива, и мы вернёмся к ужину.

– Счастлива? – я не сдерживаю нервный смешок, чувствуя, что от этих слов мне становится дурно. – Это нелепо, мама, даже для тебя.

Но в этот момент я встречаю взгляд Белфорда, и по моему телу снова пробегает холод. Он словно ждёт, что я скажу ещё что-то, чтобы использовать это против меня.

Внезапно в зале становится тише, и все головы разворачиваются к двери. Я вздрагиваю, когда вижу отца, едва держащегося на ногах. Его лицо бледное, глаза тусклые, но он поднимает руку в жесте, что-то означающем для всех нас. Мы замолкаем, напряжение будто взрывается вокруг, и мне, по правде, совсем не хочется, чтобы он оставался здесь, чтобы он вообще говорил.

– Отец, – вырывается у меня, и я делаю шаг вперёд, пытаясь поддержать его, но он жестом останавливает меня, словно всё, что ему сейчас нужно, – это сказать свою правду.

Он оглядывает зал, и его взгляд на мгновение задерживается на Белфорде, который едва заметно кивает, уважительно склонив голову.

– Лорд Белфорд, – начинает отец, и его голос, хотя и слаб, звучит с неожиданной твёрдостью. – Вам, известно, что этот человек – один из самых могущественных людей Империи. В Ильштрассе он известен как преданный слуга самого императора, и его репутация как стратега и воина абсолютно заслужена.

От этих слов в зале вновь нарастает волнение. Дядя Денли с любопытством переводит взгляд на Белфорда, тётя Яви вновь выражает откровенный восторг, а мать склоняет голову в знак глубокого уважения. Но я чувствую, как сжимаются мои кулаки. Как этот маг оказался в окружении императора, который ненавидит магию всей душой?

Отец делает паузу, чтобы перевести дыхание, и продолжает:

– Он тот, кто среди всех возможных женихов добровольно откликнулся на мой запрос. Откликнулся для того, чтобы защитить тебя, Абигейл, – его голос слегка дрожит, но он продолжает, не отводя взгляда от меня. – Взамен на… скромную услугу.

Скромную услугу? Какую услугу этот маг может потребовать от моего отца? Понимаю, что граф хочет оставить это в тайне, но это становится лишь горьким напоминанием о том, что всё уже решено, и никто не считает нужным мне это объяснить.

Белфорд всё это время молчит. Его взгляд направлен на моего отца, но как только тот заканчивает, его глаза снова сосредотачиваются на мне, и мне кажется, что ледяной холод от его взгляда проникает под кожу. Он ждёт, будто что-то ещё должно прозвучать, но, когда все начинают переглядываться, он решает взять слово:

– Да, – говорит лорд спокойно, тихо, но от его слов становится не по себе. – Мне есть что вам предложить.

Тётя Яви и дядя Денли не скрывают восхищения – Белфорд, доверенное лицо самого императора! Как только эта мысль проникает в моё сознание, мне становится невыносимо холодно.

И тут отец, выпрямившись, добавляет:

– Дамиан Белфорд – тот, кто несёт в себе магию, – слова его звучат так, что все мгновенно замолкают, а в воздухе повисает страх. – Никто, кроме нас, не знает об этом. И если кто-то решит рассказать… – он переводит взгляд на Белфорда, и тот лишь слегка усмехается, холодно, словно зная, что любой, кто попытается раскрыть его тайну, обречён.

Все застывают в ужасе. Дыхание замирает.

Ощущаю, как все вокруг судорожно глотают воздух, напуганные открытием, от которого им становится не по себе. Сердце колотится в груди так громко, что, кажется, его слышат все.

Все в зале будто окаменели.

Я, затаив дыхание, наблюдаю за его реакцией. Но он даже не моргнул. Его лицо остаётся бесстрастным, будто ничего из сказанного не стоит ни единой эмоции. Он словно наслаждается этим моментом – тем, что теперь все боятся сказать хоть слово против него.

– Я надеюсь, мы все понимаем, что эта информация не покинет стены Олтгейма? – тихо говорит Белфорд.

Все торопливо кивают, в том числе дядя Денли и тётя Яви, хотя их лица по-прежнему полны растерянности и страха. Мать опускает голову, но я вижу, что она тщательно выбирает слова, словно боится сказать что-то не то.

– Конечно, милорд, – отвечает она тихо. – Мы благодарны вам за ваше… доверие.

Белфорд слегка кивает, будто одаривает их одолжением. Наконец его взгляд возвращается ко мне, и я чувствую, как от этого взгляда у меня по коже пробегает холод.

– Что ж, теперь, когда всё ясно, – говорит он, словно обращаясь только ко мне. – Мне осталось лишь получить ответ моей невесты.

Волна ужаса накрывает меня, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться.

Ответ? Какой ещё ответ? Разве здесь вообще есть выбор?

Отец кивает, веки его опускаются, и голос становится почти неразличимым. Он, побледнев, тяжело оседает в кресло. Его пальцы дрожат, как сухие ветви на ветру. Я наклоняюсь к нему, стараюсь, чтобы голос не сорвался в крик:

– Папа… пожалуйста… очнись. Ты же знаешь, кто он такой, он сам сказал – держаться от него подальше, если я хочу жить. Как ты можешь? Как ты мог привести его сюда?

Отец едва приподнимает голову. Взгляд его мутный, затуманенный усталостью, и в этих глазах – не вера, а усталое смирение. Он сжимает мои пальцы – так слабо, что это похоже на прощание.

– Дочка… – выдыхает он глухо, – это единственный способ спасти тебе жизнь. Белфорд… он силён, сильнее, чем ты можешь представить.

Я отшатываюсь. Внутри всё сжимается, будто чьи-то холодные руки берут меня за горло. Нет выхода. Отец сам толкает меня к нему. Не защитник, не союзник – палач в маске жениха.

Губы мои дрожат, кусаю их до боли, чтобы не сорваться на крик. Внутри поднимается лавина – ярость, отчаяние, желание броситься и разорвать невидимые сети. Но тело словно не моё, оно сковало меня, заставив молча стоять.

И тут я чувствую – как воздух вокруг сгустился, стал холодным, как в подземелье. Белфорд наклоняется ко мне, и я слышу его ровный, низкий голос, холодный, как сталь:

– Если не согласишься, они умрут. Здесь. Сейчас.

Мир рушится окончательно. Виски заливает жаром, сердце грохочет так, что заглушает всё вокруг. Я хочу закричать, броситься на него, ударить, но ноги будто приросли к полу. Я в ловушке – в собственном доме, в стенах, которые должны были меня хранить. И никто, никто не в силах его остановить.

Белфорд двигается, не спеша, не оглядываясь, и, проходя мимо, оказывается за спиной отца. Слишком близко. Слишком спокойно. Мой желудок сжимает судорогой.

Мать делает шаг, становится между мной и ним, словно стена из стали и упрямства.

– Абигейл, дорогая, – её голос натянут, почти ломается, но она берёт себя в руки, – ты должна быть благодарна. Лорд Белфорд выбрал тебя. Такие предложения не повторяются.

Смотрю на неё сквозь слёзы, и вместе с отчаянием во мне вспыхивает жгучая ненависть. Она думает, что спасает меня, но на самом деле отдаёт на заклание. Она не видит, кого впускает в этот дом. Или не хочет видеть?

Никто не остановит его. Ни стены замка, ни стража, ни отец, который уже едва держится на ногах. И если я не скрою свой страх, если не смолчу, – он выполнит обещание. Все умрут. И я вместе с ними.

– Благодарна? – мой голос дрожит от ярости, но я стараюсь говорить ровно. – Мама, ты хоть представляешь, что говоришь?

Мать на секунду замирает, а потом расправляет плечи, словно решив, что пора показать мне моё место.

– Я понимаю больше, чем ты думаешь, Абигейл, – говорит она строго. – Твои чувства сейчас – всего лишь временная слабость. Ты поймёшь, что это верное решение, когда пройдёт немного времени.

Но мне от её слов становится только хуже. Бросаю взгляд на Белфорда, который с каким-то извращённым удовольствием наблюдает за моей борьбой с этим решением, навязанным мне. Его ледяной взгляд буквально приковывает меня к месту, и в голове звучит его безмолвное обещание: Ты всё равно подчинишься мне.

В этот момент Райн подходит ближе и кладёт руку мне на плечо. Его взгляд полон тревоги и сочувствия. Он шепчет, чтобы слышала только я:

– Абигейл, прошу… не сейчас. Я увезу тебя.

Смотрю на брата и вижу в его глазах страх, от которого мне только хуже. Он понимает, что у нас нет выбора, но помочь не в силах. Он лишь пытается удержать меня от поступка, который может стоить мне жизни.

И тут раздаётся голос отца, слабый, но решительный:

– Лорд Белфорд обладает не только силой, но и властью, которая сможет защитить вас обоих. Если это значит, что он станет твоим мужем, Абигейл, так тому и быть.

Слова отца – как удар в сердце. Он уже не спрашивает, он решает за меня. Для него моё мнение – лишняя деталь. Ледяная дрожь пронизывает меня, и остаётся лишь не сломаться, не выдать своих чувств. Белфорд подходит ближе, и я ощущаю его присутствие, словно холодное лезвие. Он склоняет голову, его губы изгибаются в угрожающей усмешке.

– Мне не нужно твоё согласие, Абигейл, – шепчет он так тихо, что слышим только мы двое. – Лишь твоё подчинение.

Собираю последние силы и, сжав зубы, смотрю прямо в его глаза.

– Вы его не увидите, – отвечаю ровно, с вызовом.

Снаружи я – камень. Внутри всё крошится. Этот человек, убийца, монстр, спокойно говорит так, будто моё «да» или «нет» ничего не значат. Будто я вещь, которой он распоряжается. Почему именно меня он выбрал?

– Зачем вы это делаете? – вырывается у меня, и голос дрожит, хотя я стараюсь держать его твёрдым. – Зачем вам вообще это?

Белфорд молчит. Просто молчит, и это молчание хуже угрозы. Его глаза скользят по мне, как лезвие ножа, снимающее слой за слоем, и я чувствую, как сердце стучит так громко, что будто сейчас разорвёт грудь. Он видит всё: страх, ненависть, дрожь в коленях. Я не могу спрятаться. Не могу убежать.

– Так что, милорд? – бросаю я, заставляя себя говорить жёстче, чем чувствую. – У меня будет хотя бы право узнать, в чём я вам пригожусь?

Он чуть улыбается. Не теплом – холодной, едва заметной тенью на губах. От этого внутри всё выворачивается. Это не человек. Это хищник, которому не нужны причины. Он убивает не ради цели, а ради самого факта власти. Как же мерзко смотреть на его лицо и знать, что оно может стать последним, что я увижу в жизни.

– Твои вопросы не стоят ответа, – наконец произносит он. Голос сухой, как ледяной ветер.

Меня бросает в дрожь, но я упрямо держусь.

– Вы мне просто невыносимы, – выпаливает язык быстрее, чем успеваю остановить себя.

Почти кричу, сама злюсь на свою слабость. Почему я не могу держать себя в руках?

Он снова усмехается – коротко, чуть заметно, как будто всё это для него игра. И у меня в груди будто лопается что-то: ярость и страх перемешиваются в горький ком.

– Ты бы с радостью сбежала, но не сделаешь этого, – наконец говорит он, и его слова звучат как твёрдое заявление, а не догадка. – Потому что, Абигейл, несмотря на твой упрямый нрав, ты понимаешь, что выбраться отсюда можно только одним способом.

Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Внутри всё закипает от ярости, но страх тоже не отпускает. Он смотрит на меня, играя, словно я мышь, попавшая в лапы хищника. Впервые за долгое время чувствую себя абсолютно беспомощной, и это ощущение оставляет только одну мысль: мне придётся уничтожить паука, если хочу выбраться из паутины.

– Не надейтесь, что я так легко сдамся, – выдыхаю, выдерживая его взгляд. В голове мелькает образ: как мне хотелось бы увидеть его поверженным, лишённым этой ледяной уверенности.

Но его усмешка становится ещё шире, и он наклоняется ближе, шепча так, чтобы слышала только я:

– Тогда мы оба будем получать от этого удовольствие, – говорит он, и в его глазах я вижу холодное развлечение, словно он уже знает, что моя ярость – всего лишь временная игра.

От его слов по телу пробегает дрожь.

Смотрю ему в глаза, и ярость во мне разгорается до боли, пронзая каждую клеточку. В глазах темнеет на мгновение. В голове вспыхивает образ, настолько чёткий и яркий, что я чувствую, как пальцы сжимаются крепче, будто уже держат клинок. Меч летит по воздуху и вонзается в его шею, раскалывая его ледяное спокойствие, это непроницаемое лицо. Представляю, как кровь, его кровь, обагряет всё вокруг, а голова падает с плеч, лишённая этой высокомерной усмешки, которую он мне бросает.

Как мне хочется видеть его, хладнокровного и уверенного, поверженным в грязь. Пусть его глаза, наполненные страхом, глядят на меня, когда он осознает своё бессилие. Когда он больше не сможет шептать своим ледяным тоном эти унизительные приказы, не сможет внушать страх, не сможет командовать, подчинять и манипулировать. Один удар, один проклятый удар – и всё это будет разрушено.

– Если бы могла, – говорю, сжав зубы, чтобы не сорваться на крик, – я бы с радостью снесла твою голову с плеч.

На мгновение в его глазах мелькает удивление – или мне так кажется? Но, как только эти слова слетают с моих губ, он улыбается шире. Его ледяной взгляд пронизывает меня, и я вижу в нём не страх, а скорее забаву.

– Возможно, ты когда-нибудь попробуешь, – говорит он, наклоняясь ближе. – И, поверь, я буду рад дать тебе шанс… перед тем как ты осознаешь, насколько это бесполезно.

Мать подходит ко мне. Её взгляд полон довольного одобрения, от которого меня буквально выворачивает изнутри. Она поправляет складку на моём платье и говорит, словно между делом, так, чтобы никто не слышал:

– Возрождённый скоро прибудет, Абигейл. Всё уже готово.

На мгновение у меня перехватывает дыхание, и я не могу поверить в её спокойствие, будто всё это – обыденное событие. Чувствую, как мир рушится под ногами.

– Как… так быстро? – спрашиваю, едва справляясь с дрожью в голосе. – Мама, ты ведь даже не сказала мне…

Она одаряет меня холодным взглядом, словно моё удивление и гнев совершенно неуместны.

– Абигейл, не будь капризной, – шепчет она, её голос тёплый только на поверхности. – Этот союз – лучшее, что может случиться с тобой и нашей семьёй.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не выкрикнуть матери всё, что накопилось у меня внутри, но чувствую на себе взгляд Белфорда – он словно сканирует меня, видя каждый мой страх и каждую попытку сопротивления. Держу подбородок высоко, не позволяя себе показать слабость, хотя внутри всё бурлит от ярости и ужаса.

Райн, стоящий рядом, осторожно кладёт руку мне на плечо, словно пытается передать хоть каплю поддержки.

– Всё будет в порядке, – тихо шепчет он, но я вижу, что он и сам в этом не уверен.

Смотрю на него, и мне становится невыносимо.

Всё будет в порядке?

Слова матери ещё не успевают улечься во мне, когда двери зала с грохотом распахиваются. Входит Возрождённый. Его высокая, иссохшая фигура в мрачных одеждах будто скользит над полом, не оставляя шагов. Под капюшоном блеснули глаза, и они медленно проходят по ряду лиц. Воздух в зале становится тяжёлым, вязким, будто сам свет уступает место тени.

Я чувствую, как холод проходит по коже, пробираясь под платье. Его присутствие давит, ломает волю, и все склоняют головы. Все – кроме меня.

Но это не смелость. Это страх такой силы, что он прорывает мою грудь изнутри. Сердце гулко отдаётся в ушах, дыхание сбивается, ноги едва держат. Я должна подчиниться. Я знаю это. Он сказал: «иначе все умрут». Если я сейчас откажусь – смерть обрушится на каждого в этой комнате.

И всё же губы сами шевелятся.

– Нет, – выдыхаю так тихо, что почти не слышно.

Возрождённый останавливает взгляд на мне. Его лицо скрыто тенью, но она давит на меня так, что дыхание рвётся. Я хочу спрятаться, хочу исчезнуть, но слова уже сорвались.

Что я делаю? Зачем? Я же знаю, он сказал правду. Он убьёт всех, если я не соглашусь. Но страх и отвращение рвут меня на части, я не могу заставить себя покорно шагнуть к этому алтарю.

В взгляде Белфорда что-то меняется. Он не двигается, только чуть склоняет голову – и я понимаю: он видит мою панику. Он понимает, что я проверяю его, пробую на прочность. И он ждёт. Ждёт, чтобы показать, насколько далеко он готов зайти.

Окружающие обмениваются взглядами, полными ужаса, и мать смотрит на меня так, словно готова разорвать на месте.

В зале сгущается мрак. Свет факелов едва пробивается сквозь вязкие тени. Стою посреди этой тьмы, как заключённая, окружённая теми, кто называет себя моей семьёй. Вон стоит дядя Денли – его глаза блестят от одобрения, а мать смотрит с холодным удовлетворением, словно только что продала меня так же спокойно, как продала бы мешок с мукой.

Возрожденный, не скрывая пафоса, произносит свои мрачные слова, а внутри меня всё горит от ярости. Эта церемония больше похожа на похороны, чем на свадьбу. Возрожденный выводит символы на камне, чернила зловеще блестят в свете факелов. Воздух вокруг густой и тягучий, от него становится тошно.

Тяжёлая атмосфера в зале давит на меня, как тиски. Отец сидит в кресле с осунувшимся лицом и опущенными плечами, будто тьма, окружившая нас, поедает его изнутри. В воздухе стоит аромат горелых трав, терпкого ладана и морозной свежести – тягучий и удушающий. Я чувствую себя зверем, загнанным в клетку, и будь у меня возможность, я бы уже давно вырвалась.

Белфорд стоит рядом, воплощение бесстрастного высокомерия. Сердце сжимается от гнева. Он смотрит на меня, как на что-то любопытное, но полезное.

Возрожденный поворачивается к нам. Его голос глухой, словно отголосок из глубины могилы, велит Дамиану дать клятву. Белфорд наклоняется ко мне, уверенно сжимает плечи, его слова звучат прямо у моего уха:

– Я, Дамиан Белфорд, клянусь защищать тебя, Абигейл, – его голос холоден, как ледяное лезвие, проникающее под кожу. – Клянусь защищать тебя даже от себя самого, быть рядом с тобой в любом из трёх миров и никогда не покидать тебя, кем бы я ни стал.

Он смотрит мне в глаза, и что-то в его взгляде – тень усмешки или ускользающая жестокость – заставляет меня вздрогнуть. «От себя самого», – думаю я, чувствуя, как ярость вспыхивает в груди.

Возрожденный медленно кивает, его взгляд перемещается на меня. Клянусь, в этот момент его глаза, почти невидимые под капюшоном, смотрят на меня так, будто я тоже принадлежу этой тьме, этому вязкому, зловонному воздуху.

Слова едва срываются с моих губ:

– Я, Абигейл Грефт, – говорю холодно, чувствуя, как сердце сжимается от гнева, – клянусь быть с тобой, пока твоя голова держится на плечах.

В зале раздаётся лёгкий вздох, и я замечаю, как тень усмешки мелькает на лице Дамиана. Возрожденный смотрит на меня с укором, будто моё заявление противоречит его священному ритуалу. Да плевать мне на него.

Возрожденный вытягивает ладони, покрытые чёрными символами, подходит к нам и берёт наши руки, обматывая их тонкой тёмной лентой, едва различимой в свете факелов.

– Свидетели трёх миров, – произносит он зловеще, – примите эти клятвы и укрепите этот союз.

По руке пробегает ледяной холод, будто кровь выкачивают из вен. Лента туго сжимает запястья, и мне становится по-настоящему страшно, словно теперь я прикована к этому человеку, к этому чудовищу, навсегда.

Когда Возрожденный отпускает наши руки, тишина поглощает зал. Лента исчезает, оставляя на запястье едва заметный след, похожий на тонкий шрам.

***

Сразу после церемонии нас провожают в покои, откуда, кажется, уже нет выхода. Белфорд идёт позади, и, когда мы входим в большую спальню, освещённую лишь несколькими тусклыми свечами, я останавливаюсь на пороге, чувствуя, как ярость закипает внутри. Но вместе с ней поднимается липкий, животный страх: сердце колотится, ладони вспотели, колени предательски дрожат.

Прежде чем он успевает что-то сказать, я обрушиваю на него всю накопившуюся боль и злость:

– Ты хоть понимаешь, что только что сделал? – мой голос полон ярости и обиды, но дрожь выдаёт, что внутри меня трясёт от ужаса. – Сделал меня своей пленницей!

Гнев и страх смешиваются внутри, как горючая смесь, готовая вспыхнуть от малейшей искры. Я тяжело дышу, чувствуя его взгляд – он видит меня насквозь, и это злит ещё больше. В груди всё сжимается: этот взгляд не просто холодный, в нём власть хищника над добычей. В его глазах блеск хищной усмешки, словно он предвкушает каждый момент.

Он подходит ко мне, выпрямляется, воплощая в себе тьму, и будто наслаждается тем, как я пытаюсь сопротивляться, вырываясь перед ним. Мне хочется отпрянуть, спрятаться, но тело будто вросло в пол.

– Хочешь показать мне свою силу, Абигейл? – его голос едва слышен, он шепчет, как змея, скользящая по коже. – Я могу дать тебе шанс. Но знай, мне абсолютно всё равно, что ты чувствуешь.

Собрав все силы, бросаюсь на него, но он легко перехватывает мои руки и прижимает их к себе. Моя попытка похожа на судорогу – отчаянный рывок зверька, попавшего в капкан. Мой гнев и сопротивление – всё это оказывается жалким и бессильным против его ледяного спокойствия.

– Ты будешь рядом со мной, – шепчет он, ещё сильнее сжимая мои запястья, – пока моя голова держится на плечах. Ты обязана оставаться рядом и делать то, что я велю.

Я не могу сдержать дрожь, его пальцы впиваются в кожу, и его голос, словно сталь, проникает глубоко в голову, оставляя чувство беспомощности и горькую ненависть. В животе всё сжимается так, что трудно дышать, а зубы сами начинают стучать от напряжения.

– Чего ты добиваешься? – выдавливаю сквозь стиснутые зубы. —Хочешь увидеть, как я падаю на колени, униженная?

Он лишь усмехается, мои слова, кажется, его только забавляют.

– Мне не нужна твоя слабость, Абигейл, – резко отпуская меня, говорит он, так что я едва не теряю равновесие. – Я хочу, чтобы ты поняла: сопротивление бесполезно.

Сжимаю кулаки, чувствуя, как ярость заполняет меня изнутри, угрожая разорвать. Его слова, его власть надо мной вызывают такую ненависть, что становится трудно даже дышать. Но за ненавистью прячется то, чего я боюсь признать – чистый ужас, желание исчезнуть, лишь бы не ощущать его близости.

– Никогда, – бросаю я, срываясь на крик. – Я останусь с тобой ровно до того момента, пока не смогу сбежать.

Он усмехается, его лицо слегка наклоняется ко мне, и его голос – тихий, холодный – обжигает каждое слово.

– Попробуй, Абигейл, – шепчет он, и от его слов мороз пробегает по коже. – Попробуй, и увидишь, насколько это бесполезно.

Отталкиваюсь от него, ощущая, как злость поглощает меня. Но сердце стучит, как у загнанного зверя, и я знаю: вся моя бравада трещит под гнётом страха. Он не знает, на что я способна, чтобы разорвать эту связь, избавиться от его власти. Я сделаю всё, чтобы освободиться.

Белфорд смотрит на меня с презрением и холодной решимостью. Мне хочется закричать, но голос застревает в горле.

– Ты совсем не умеешь слушаться, Абигейл, – его голос звучит холодно и отстранённо, будто это всего лишь неприятная формальность.

Не успеваю ничего ответить, как его рука резко сжимает плечо, а затем пальцы впиваются в шею, чуть выше ключицы. Задыхаюсь мгновенно, в глазах расширяется ужас – животный, инстинктивный. Мышцы сводит, колени подгибаются, а руки хватают его запястье в отчаянной попытке оторвать.

Острая боль пронзает всё тело, перехватывая дыхание и заставляя колени подогнуться. Стараюсь удержаться на ногах, но тело отказывается слушаться.

– Пусти… – пытаюсь произнести, но голос срывается. Едва хватает воздуха, чтобы вдохнуть.

Он не отпускает, и чем сильнее я сопротивляюсь, тем жёстче его хватка. Мир сужается до точки – до боли в шее и собственного дикого, беспомощного ужаса. Боль нарастает, туман застилает сознание, силы покидают меня, будто он вытягивает их вместе с дыханием. Всё вокруг плывёт, и его голос где-то на границе сознания говорит:

– Спи, Абигейл. Ещё будет время для разговоров.

Хочу ответить, сопротивляться, но это становится невозможным. Ноги подгибаются, и я проваливаюсь в тьму, чувствуя только тупую боль в шее и ненависть, которая не утихает даже в забытьи. И вместе с ней – липкий, звериный страх, который впивается когтями в душу и не отпускает.