X. За завтраком
Явившийся к Елизавете Петровне в квартиру Сиротининой Николай Герасимович Савин был принят как посланник неба.
Дубянская заняла кабинет Дмитрия Павловича, и Анна Александровна любила проводить с ней все свое свободное от хлопот по хозяйству время именно в этой комнате.
Казалось, для обеих женщин растравление раны воспоминаниями, навеваемыми всякой безделицей, в этой тщательно убранной и комфортабельно устроенной комнате доставляло жгучее наслаждение.
Елизавету Петровну эти воспоминания, окружавшие ее днем и ночью, закаляли на борьбу, а для старухи-матери, в сердце которой появилась надежда, они стали почему-то еще более дорогими.
На второй день после переезда Дубянской, в квартире Сиротининой раздался резкий звонок.
Он донесся до слуха Елизаветы Петровны и Анны Александровны, бывшей в комнате последней.
– Кто бы это мог быть? – с недоумением сказала старуха.
– Быть может, письмо… – сделала догадку Дубянская.
– Для письма не время…
Вошедшая служанка разрешила сомнения.
– Пожалуйте, барышня, к вам-с… – сказала она, обращаясь к Елизавете Петровне.
– Ко мне, кто?
– Какой-то господин… Вас спрашивает… Дома, говорит, Елизавета Петровна, ну я, вестимо, говорю: «Дома, пожалуйте…»
– Да кто такой?
– А мне невдомек спросить-то… Он в гостиной…
– Экая ты какая, можно ли так всех пускать…
– Господин хороший…
Дубянская оправила наскоро свой туалет и вышла. В гостиной она застала Савина.
– Николай Герасимович… Вот не ожидала…
– Прямо чуть не с вокзала к Долинскому, а затем к вам… Взявшись за дело, нечего дремать… Куй железо, пока горячо, сами, чай, знаете поговорку…
– Я не знаю как, и благодарить вас… Садитесь…
Савин сел в кресло, а в другое опустилась Елизавета Петровна.
– Благодарить будете потом, если будет за что, а пока еще не за что… – заметил Николай Герасимович.
– Как не за что?.. Примчались по чужому делу…
– Оно меня так же интересует, как свое собственное. Я, прочитав письмо Сергея Павловича, подпрыгнул от радости, что могу быть вам чем-нибудь полезным.
– Благодарю вас.
– Опять же не за что. Сознавать, что работаешь на пользу других, так приятно, что в этом сознании уже лежит величайшая награда, а я и обрадовался потому, что за последнее время начал подумывать, что я уже совсем никому не нужен…
– Полноте…
– Верно, верно, я говорю не из фатовства, а искренно. Мне было так тяжело… Теперь я ожил… Долинский дал мне инструкции, к вам я приехал за другими… С завтрашнего дня начинаю тщательные полицейские розыски и не будь я Савин, если не выведу их всех на чистую воду. Жениха вашего сделаю чище хрусталя… Это возмутительная история.
– Не правда ли?
– Положительно.
– Я вам сообщу еще некоторые соображения, но позвольте мне познакомить вас с хозяйкой этой квартиры, матерью Дмитрия Павловича Сиротинина, Анной Александровной.
– Сочту за честь и удовольствие.
Елизавета Петровна вышла и через несколько минут вернулась вместе с Сиротининой.
– Вот, Анна Александровна, позвольте вам представить Николая Герасимовича Савина, который, как вы знаете, был так добр, что взялся помочь нам в нашем общем горе…
Анна Александровна протянула руку и крепко пожала руку Савина.
– Уж не знаю, батюшка, как и благодарить вас… Помоги вам Бог, век за вас буду молиться Пресвятой Владычице Божьей матери…
– Помилуйте, сударыня, я только что сейчас объяснил Елизавете Петровне, что меня самого крайне интересует это дело и, наконец, каждый из нас, если может, обязан помочь ближнему в несчастье…
– Ох, не все так думают в наше время, не все… – печально покачала головой Сиротинина, сидевшая на диване.
Елизавета Петровна начала сообщать Николаю Герасимовичу свои соображения, не скрыла от него смущения молодого Алфимова, при котором она высказала свое мнение о совершенной в банкирской конторе растрате, а также и о том, что Иван Корнильевич ухаживал за ней и мог быть заинтересован в аресте и обвинении Дмитрия Павловича как в устранении счастливого соперника.
– Он, видимо, не ожидал, что я буду на его стороне, и был поражен, когда я высказала решение даже в случае его обвинения, обвенчаться с ним и следовать за ним в Сибирь…
– Да, да, это очень важно… На этой истории скорее всего можно их изловить.
– Я и сама так думаю…
Николай Герасимович передал Елизавете Петровне совет Долинского поехать завтра завтракать к Кюба, где он может встретить всю эту компанию.
– Это хорошо, это будет иметь вид случайного возобновления знакомства и не возбудит с их стороны подозрения.
– То же самое говорил и Сергей Павлович… Великие умы сходятся… – пошутил Савин.
Дубянская грустно улыбнулась.
– Несчастье изощряет женский ум…
– О, как вы правы, и именно тогда, когда мужчина падает духом, женщина начинает работать мыслью.
Получив еще некоторые необходимые сведения по делу, Николай Герасимович простился и уехал.
Скоро в квартире Сиротининых были повсюду потушены огни.
Но это еще не доказывало, чтобы все спали.
Анна Александровна, действительно, часик вздремнула, но затем, одолеваемая думами о сыне, ворочалась с боку на бок.
Со дня ареста Дмитрия Павловича Анна Александровна проводила таким образом все ночи.
Не спала и Елизавета Петровна.
Она, напротив, забылась лишь под утро.
Всю ночь напролет обдумывала она возможность выхода из того положения, в которое попал любимый ею человек, соображала, комбинировала.
Теперь она волновалась, как начнет Савин свою трудную миссию.
От удачного начала зависит многое.
Николай Герасимович между тем в виду все-таки проведенной им не с таким удобством, как дома, ночи в дороге, спал, как убитый.
Во втором часу дня он входил в общую залу ресторана Кюба, на углу Большой Морской улицы и Кирпичного переулка.
– Ба!.. Савин!.. – раздался возглас с одного из столиков, б то время, когда Николай Герасимович не успел еще и приглядеться к находящимся в ресторане. – Какими судьбами?..
Савин оглянулся на возглас и улыбнулся. Рыба сама шла в сетку.
За столом сидели барон Гемпель и Григорий Александрович Кирхоф.
Николай Герасимович пожал руку первому и внимательно посмотрел на второго.
– Опять в Петербурге? – спросил барон. – Вы не знакомы? – указал он на Кирхофа.
– Как будто встречались за границей, – заметил Савин.
– Григорий Александрович Кирхоф.
– Киров… Кирхоф, – повторял Николай Герасимович и настоящую, и измененную фамилию Григория Александровича. – Кажется, в Париже?..
– Угадали, в Париже, – заметил смущенно Кирхоф. – Очень приятно.
Выражение его лица красноречиво говорило, что это «очень приятно» было сказано далеко не от чистого сердца.
– Ты один? Садись, – сказал между тем барон Гемпель. Николай Герасимович присел к столику.
– Думаешь по утрам кормиться здесь? Хвалю… Лучше завтраков не найдешь в Петербурге.
– Нет, я так, случайно…
– Ты был в Москве?
– А, несколько месяцев.
– Не встречал ли Неелова? Он тут сбежал из Петербурга с одною прехорошенькою штучкой.
– Не только встречал, но даже и повенчал его с этой штучкой.
– Повенчал! Ха, ха, ха! Это интересно. Вот чего не ожидал от Владимира… Мы думали здесь, что он живо удерет от нее, а она возвратится вспять под кров родительский.
Гемпель продолжал от души смеяться.
– Теперь удрать от нее ему не сподручно… Он без ноги.
– Как без ноги? Час от часу не легче… Женат и без ноги… Два несчастья сразу, и не разберешь, какое из них хуже… Ну, ты ему дал жену, а кто же у него отнял ногу?
– Долинский.
– Это адвокат?
– Он самый.
– Как так?
– Прострелил ее на дуэли.
– Та, та, та… Ведь этот Долинский был влюблен в эту нееловскую штучку, в Селезневу.
– Кажется, но он вел себя по-рыцарски… Он мог бы убить его, а только ранил… Стреляет он восхитительно…
– Неелов тоже не даст промаха в туза.
– А тут дал.
– Да расскажи толком, все по порядку…
Лакей подал первое блюдо завтрака.
Николай Герасимович принялся за еду, что, впрочем, не помешало ему довольно обстоятельно рассказать свою встречу с Нееловым и Любовь Аркадьевною, приезд Долинского и Елизаветы Петровны Дубянской, бегство Неелова из Москвы, дуэль в его усадьбе и оригинальную свадьбу тяжело раненого.
И Гемпель, и Кирхоф слушали все это с величайшим вниманием и видимым интересом.
– Надо вспрыснуть здоровье новобрачных, – заметил барон Гемпель.
Подозвав слугу, он приказал заморозить бутылку шампанского.
– Ты познакомился, значит, с Елизаветою Петровною Дубянскою? – сказал, между прочим, барон Гемпель, когда первая бутылка шампанского была распита и завтракающие принялись за вторую, потребованную Савиным.
– Да, очень милая девушка, а что?
– Она тоже ведь героиня романтической истории…
Николай Герасимович навострил уши.
– Вот как, какой? – сказал он деланно равнодушным тоном.
– Ты разве не слыхал о растрате сорока тысяч рублей в банкирской конторе «Алфимов и сын»?
– Что-то, кажется, читал, но не обратил внимания…
– Так видишь ли, в растрате обвиняется кассир… – повторил Гемпель.
– Ну, ну…
– В него влюблена была эта самая Дубянская, бывшая компаньонка Любовь Аркадьевны Селезневой.
– Вот как?..
– А в нее, в свою очередь, влюбился по уши Иван Корнильевич Алфимов, сын Корнилия Потаповича Алфимова, нашего финансового туза и гения, и совладелец с ним банкирской конторы «Алфимов и сын», где была произведена растрата кассиром, соперником молодого хозяина…
– Это интересно, совсем банкирский роман…
– Вот теперь и неизвестно, виноват ли на самом деле кассир, или это подстроено, чтобы устранить его с дороги к сердцу молодой девушки и очистить эту дорогу для банкирского сына.
– Ужели это возможно?
– А ты откуда свалился, что находишь, что это невозможно… Тут, брат, вмешался наш «общий друг», – барон потрепал по плечу Кирхофа.
– Какой такой? – спросил Николай Герасимович, между тем как Григорий Александрович укоризненно посмотрел на Гемпеля.
– Ишь ведь у тебя язык-то, как только тебе попадет лишний стакан шампанского… – заметил Кирхоф.
– Ну, что из этого, ведь Савин свой… – оправдывался барон.
– Какой же это ваш общий приятель? Может быть, и мой?.. – повторил Савин.
– Не знаю, знаешь ли ты его? Граф Стоцкий…
– Я знал в Варшаве одного графа Стоцкого… Сигизмунда Владиславовича…
– Он самый… Такой, брат, человек, что другого человека наизнанку выворотит, все рассмотрит, опять выворотит и с миром отпустит… Каждого вокруг пальца обернет, так что он и не опомнится…
– Вот какой он стал… – удивился Николай Герасимович. – Я его не знал таким. Впрочем, он тогда был моложе… Красавец собою?
– Да, недурен…
– Да что я говорю… Помните в Париже, вы увидели у меня его портрет, – обратился Савин к Кирхофу, – и тогда же пересняли, сказав, что он напоминает вам вашего брата или родственника, не помню уже?..
– Да, да, припоминаю… – уже совершенно смущенно подтвердил Григорий Александрович.
– Где он живет?.. Мне так бы его хотелось видеть… Нам многое с ним можно вспомнить из дней невозвратной юности…
– Он живет на Большой Конюшенной. Барон Гемпель назвал номер дома и квартиры.
– Сейчас же после завтрака поеду к нему, – сказал Николай Герасимович.
– Едва ли вы его теперь застанете… Если он не приехал сюда, значит уехал куда-нибудь по делу, – как-то странно заторопился Григорий Александрович Кирхоф.
– Ну, не застану, так не застану… Узнаю, когда он будет дома.
Вторая бутылка шампанского была опорожнена, и собеседники вышли из-за стола, а затем и из ресторана.
