Цитаты из книги Тихий Дон. Том I

Они пошли и сейчас же наткнулись на второй труп. Мертвые тали попадаться чаще. В нескольких месяцах оравленные лежали копешками, иные застыли, сидя на корточках, некоторые стояли на четвереньках - будто паслись, а один, у самого хода сообщения, ведущего во вторую линию окопов, лежал, скрючившись калачиком, засунув в рот искусанную от муки руку.

- А потом, когда на фронте начнутся волнения, - а это неизбежно: война начинает солдатам надоедать, о чем свидетельствует увеличение числа дезертиров, - тогда подавлять мятежи, усмирять кинут казаков. Правительство держит казачье войско, как камень на палке. В нужный момент этим камнем оно попытается проломить череп революции.

В течение месяца после прихода Гаранжи прахом задымились все те устои, на которых покоилось сознание. Подгнили эти устои, ржавью подточила их чудовищная нелепица войны, и нужен был только толчок. Толчок был дан, проснулась мысль, она изнуряла, придавливала простой, бесхитростный ум Григория. Он метался, искал выхода, разрешения это непосильной для его разума задачи и с удовлетворением находил его в ответах Гаранжи.

Умерла она на руках у матери. В последний раз, всхлипывая, зевнул посиневший ротик, и тельце вытянула судорога; запрокидываясь, катилась с Аксиньиной руки потная головка, прижмуренный, с мертвым зрачком, смотрел удивленно угрюмоватый мелеховский глазок.

В гвардейских полках - в офицерстве, в частности, - нет того подлинного патриотизма, страшно сказать - нет даже любви к династии.

Первый по человеку выстрел. Я выпустил обойму, не целясь, не видя ничего перед собой. В последний раз двинул затвором, щелкнул, позабыв, что патронов нет; и только тогда глянул на немцев. Они так же стройно скакали назад. Позади всех офицер. Их было девять, и я видел караковый круп офицерского коня и металлическую пластинку верха уланского кивера.

Григорий встретился с австрийцем взглядом. На него мертво глядели залитые смертным ужасом глаза. Австриец медленно сгибал колени, в горле у него гудел булькающий хрип. Жмурясь, Григорий махнул шашкой. Удар с длинным потягом развалил череп надвое. Австриец упал, топыря руки, словно поскользнувшись; глухо стукнули о камень мостовой половинки черепной коробки. Конь прыгнул, всхрапнув, вынес Григория на середину улицы.

Наталья прочла и посерела. В четыре приема вошло в сердце зубчато-острое... Четыре расплывшихся слова на бумажке: "Живи одна. Мелехов Григорий".

Дело не в прозвище, а в правде. Народу правда нужна, а её все хоронют, закапывают. Гутарют, что она давно уж покойница.

Шутка у нас гостюет чаще, чем горе, а, не дай бог, делалось бы все всурьез - при такой жизни давно бы завеситься можно!

-Ну, Гриша, как хошь, жить без тебя моченьки нету, - твердо выговорила она и накрепко сжала губы, ожидая ответа.

- Жду смертыньку, как дорогого гостя. Пора уж... и пожил, и царям послужил, и водки попил на своем веку, - добавлял он, улыбаясь белозубым ртом и дрожа морщинками глаз.

- Муж - он не уж, а тянет кровя. Тебя-то скоро обженим? - Не знаю, как батя. Должно, посля службы. - Молодой ишо, не женись. - А что? - Сухота одна. - Она оглянула исподлобья: не разжимая губ, скупо улыбнулась. И тут в первый раз заметил Григорий, что губы у нее бесстыдно-жадные, пухловатые.

Колесной мозги бы им в мозги, чтобы скрипу не было!

Лишь трава растёт на земле, безучастно приемля солнце и непогоду, питаясь земными жизнетворящими соками, покорно клонясь под гибельным дыханием бурь. А потом, кинув по ветру семя, столь же безучастно умирает, шелестом отживших былинок своих приветствуя лучащее смерть осеннее солнце...