Цитаты из книги গোলাপের নাম

Ибо из всех искусств архитектура отважнее всех стремится воссоздать собою миропорядок.

Только дух, волею Господняей, сияет в вечно негасимом свете.

Во время наших странствий не менее двух раз мы сталкивались с процессией флагеллантов. В первый раз население смотрело на них как на святых, во второй раз местные шептали, что это богомерзские еретики. Однако речь шла об одних и тех же людях.

Нам законы мира невнятны, ибо мы обитаем внутри него и нашли его уже сотворённым

Аристотель рассматривает наклонность к смеху как добрую, чистую силу. Смех у него имеет и познавательную ценность. Смех обучает людей: иногда – посредством остроумных загадок и неожиданных метафор, иногда – показывая вещи даже неправильно, не такими, каковы они есть, а вводя нас в обман и этим понуждая внимательнее рассмотреть предмет.

Церковь может и обязана предупредить еретика, что он исключает себя из общества верующих. Но она не имеет права судить его на этом свете и принуждать его помимо его желания.

...невозможно доказать, будто один предмет – причина другого предмета. Но все равно надо непрерывно пробовать.

Повсюду искал я покоя и в одном лишь месте обрел его — в углу, с книгой.

"Может быть, и хорошо - если против врагов народа Божия", - степенно произнес Николай. "Может быть, - согласился Вильгельм - А кто сейчас у нас враг народа Божия? Император Людовик или папа Иоанн?" "О Господи! - в страхе вскричал Николай - Я не в силах ответить на этот ужаснейший вопрос!"

Смех временно отрешает мужика от страха.

«Подыми лампу, ради всех чертей, и не трусь. Господь с нами!» - отвечал он мне довольно-таки непоследовательно.

- Я не в состоянии различать по акцидентальным признакам вальденцев, катаров, бедных лионцев, гумилиатов, бегинов, бедных францисканцев, ломбардцев, иоахимитов, патаренов, апостоликов, бедных ломбардцев, арнальдистов, вильгельмиан, братьев Свободного Духа и люцифериан. Как мне быть? - Ох, бедняга ты, Адсон, - усмехнулся на это Вильгельм и дружески хлопнул меня по затылку.

- О да, учитель, - пылко отвечал я. - Теперь я понял, отчего вы так говорили, и восхищаюсь вашей замечательнейшей философией! - Она не моя, - ответил Вильгельм, - и даже не знаю, насколько она замечательная. Но самое главное, что до тебя дошло. Перейдем ко второму вопросу.

Столетие за столетием люди, подобные им, лицезрели, как в поместилище их работы врываются орды варваров, и грабят, и громят аббатство, как целые царства обрушиваются и погибают в насильственном огне, - они же продолжают любить свои пергаменты и чернила и продолжают спокойным, еле различимым голосом читать обращаемые к ним из глубины веков драгоценнейшие речи; эти же речи они и сами в свою очередь, из глубины своего века обращают к тем векам, которые грядут.

Остается уповать, что этот кто-то, если он действительно там есть, боится нас никак не меньше, а то и больше, чем мы его.

Убивай сколько хочешь монахов, только не тронь честь монастыря…

Что значило рассчитывать на читателя, способного преодолеть первую тернистую сотню страниц? Это именно и значило написать такую сотню страниц, посредством которой выковывается читатель, способный постичь остальные страницы.