Цитаты из книги Увечный бог. Том 2

Даже тот, чья жизнь была полна печали, все равно будет молить, чтобы ему дали прожить ещё один день.

Он хотел лишь одного. Того, чего хотели все. Чтобы кто-то взял за руку. Дотянулся сквозь темноту. Поприветствовал, уверил, что одиночество, против которого ты боролся всю жизнь, наконец кончилось.

И что смерть есть самый прекрасный из даров.

Когда фанатики воюют со скептиками, выигрывают всегда фанатики.

– Нам всем следовало бы заниматься своими хобби. Делать лишь то, что нас радует, что доставляет невидимое другим удовольствие.

Хаос против порядка – как просто и как банально

Смертные столь охотно прерывают собственное существование во имя благородных причин и побуждений — и разве это не самая всеобъемлющая, самая поразительная из жертв? Такая, про которую все боги давным-давно забыли; такая, какую они в своём закостенелом безразличии и понять-то не способны.

Может быть, в свой самый худший миг мы могли бы поднять взгляд, могли бы увидеть того бога, которого создали из всего лучшего в себе. Не злобного, не мстительного, не наглого и не завистливого. Не эгоиста и не жмота. Просто такого вот, ясноглазого, которому нет дела до всего нашего мусора. Бога, котового нас отшлёпать за то, что мы такие говнюки.

Мы можем запихнуть в богов все свои добродетели, лучше мы от этого всё равно не станем. Потому что с добродетелями у нас дела так себе обстоят.

Боги способны жить вечно и осуществить любое своё желание. Мы — нет. У богов есть власть целить и разрушать, даже возрождать самих себя. У нас — нет. Господи, для нас любые боги — чужие.

Потребность в напрасных жестах понятна лишь глупому животному — это та холодная необходимость, с которой встречают тяжкую истину. Мы же, претендующие на высокий интеллект, даемся слишком быстро. И однако, глядя на собаку, которая и не знает ничего, кроме верности и храбрости, мы обоняем ароматы, которые режут душу.

Что это мы такое чувствуем — неужели зависть?

Самое опасное в этой жизни — люди, напрочь лишённые чувства юмора.

Союз справедливости и боли. Разве это не пытка для мира? Для всех миров?

Эти люди омерзительны. Их жестокость потрясла её до глубины души. Нет конца их готовности к злобному разрушению, нет конца их желанию нести ужас и смерть. Мир вздохнёт спокойно, когда их наконец не станет. Вздохнёт с благословенной невинностью.

- Когда все звери вымрут...

- Останется самый жестокий. Ура! И насилие не кончится. Никогда.

Видимо, таков смысл войны: сначала разрушай, а потом чини.

В мире, где больше нет богов, мы добьемся равновесия... Только представьте!

Мы дадим потомкам истинную свободу, и за каждый проступок они будут казнить себя сами. Никаких богов, чтобы перекладывать вину на них; ни отговорок, ни лжи. Каким прекрасным будет этот мир! Каким справедливым! Мир, где правосудие никогда не дремлет.

Здесь-то и кроется самое жестокое разочарование. В конечном счёте наша вера ничем не отличается от какой-либо иной. Мы сами убедили себя, что наше дело правое, что они мы владеем непререкаемой истиной, а остальные навеки прокляты.

Только всё это лишь игра — повод для низменных амбиций и борьбы за власть.

Во что же тогда верить?

В дополнение ко всем знаниям, что нам давали учителя, отец желал вдолбить нам, пусть даже через боль, самый главный урок — о ценностях прагматизма. А прагматизм в его понимании, как ты наверняка догадываешься, лишь рациональное принятие реальности со всеми её ограничениями, трудностями и требованиями.

Всё умирают, брат, тебе ли не знать. Бьюсь об заклад, те создания тоже боялись и тоже устремлялись в темноту, не зная, что ждёт их впереди. Почему разумные звери вроде нас должны отличаться? В смерти мы сравнимы с тараканами, повернуться спиной к бездне и притвориться, будто её нет. Так мы поднимаемся над тараканами, взбираемся на самый верх лестницы. Всего семь ступенек, а какая разница! Восемь? Ну пускай будет восемь. Уж оттуда-то боги наверняка нас увидят, да?

Я помню того собирателя костей. Между прочим, у него был выбор: либо отчаяться, либо восхититься. Ты бы как поступил? Вот я, например, глядя на тщету и бесцельность бытия, могу только восхищаться.