Цитаты из книги Щука

На самом деле я очень любил рассказывать Кенни истории, потому что он здорово умел их слушать — весь превращался в слух, словно, вдобавок к ушам, слушал ещё ногами, руками и другими частями тела.

Если честно, его пение больше всего напоминало звуки ссоры между гусем и собакой.

- Это мистер Каттерол из муниципалитета, - сказала библиотекарша. - Он считает,  что библиотека нам не нужна. А ты, Николас, как думаешь?
У меня противно засосало под ложечкой. Мне захотелось сказать, что библиотека - лучшее место в городке, и пусть они сначала закроют всё остальное и только потом закрывают библиотеку, но я не нашёл нужных слов.

Библиотекарша была женщиной старомодной. Строгой, но дружелюбной. Она любила советовать книжки,  которые могли мне понравиться. Иногда она ошибалась, а иногда угадывала так точно, будто читала мои мысли. Читателей, которые приходили посидеть за компьютерами, она явно недолюбливала, но с наличием компьютеров мирилась, потому что они привлекали в библиотеку детей.

На кроватях слева и справа от меня лежали старики. Один полночи хохмил, типа: «Две антенны на крыше решили пожениться. Свадьба была дерьмовая, но зато приём — великолепный». Другой был при смерти, поэтому с чувством юмора у него было неважно.

Он был из тех мужчин, которые, когда начинают лысеть, бреют голову под ноль, чтобы замаскировать лысину. Когда он смеялся, было видно, что сбоку у него не хватает одного зуба. Я удивился, почему он не вставит себе искусственный, ведь беззубый рот выглядит намного хуже небольшой лысины.

— Человек? — переспросил я. — Какой человек? — Тот. Которого встретили в первый раз. Извращенец. По-моему, он всё-таки не негодяй. Раньше я думал, что извращенцы не бывают хорошими людьми, а оказалось, что бывают.

Что происходило в скорой, я помню довольно плохо. Помню Кенни. Его завернули в серебристое одеяло, и в нём он был похож на здоровенную индейку, которую сейчас запекут в духовке.

— Ты бы и голову забыл, если бы она не была приделана к шее, — усмехнулся Кенни.

Отплёвываясь, я вскочил на ноги и увидел, что бутылки повыскакивали из поддона и, похожие на уток- мутантов, расплылись по пруду. Весь день я проходил, будто закутанный в толстое одеяло пустоты. А теперь от ярости, безнадёги и отчаяния невнятно завопил — вопить внятно мне мешал фонарь, который я всё ещё держал во рту, — и обеими руками с размаху вдарил по чёртову плоту, как бьют по столу младенцы, когда им не нравится то, чем их пытаются накормить.

— Учительница говорит, — сказал Кенни с улыбкой, — чтобы научиться всяким штукам, надо брать их и делать. И не бояться, что ничего не получится.

А потом, сам не знаю почему, всё ему рассказал. Может, так на меня подействовали печальные старые предметы, которые попались мне на глаза, и печальные старые мысли, которые пришли мне в голову. После них разумнее было бы взять старый отцовский молоток и треснуть им себе по голове. Но я живой человек и поэтому из всех возможных вариантов вечно выбираю самый кретинский.

Его рука на затылке потяжелела. Было не больно — отец никогда не делал нам с Кенни больно, — но она меня здорово придавила. Как что-то большое и важное, чему невозможно противиться. Не подумайте плохого — ничего угрожающего в этом не было. На меня всей своей тяжестью легла любовь, а от неё мне не нужна защита.

Плавать я умею, но не то чтобы здорово. Каждый раз, когда пытаюсь плыть кролем, я сначала выхлёбываю половину бассейна, а потом врезаюсь в какого-нибудь вспыльчивого парня, который хорошенько мне за это наподдаёт. Поэтому я всегда плаваю по-старушачьи, брассом.