Цитаты из книги Kongeriket

Этот стыд я уже видел. Дома. В зеркале. И я его узнал. Сильнее просто не бывает. Не потому, что совершенное злодеяние такое отвратительное и нет ему прощения, а потому, что ему суждено повториться. Даже если отражение в зеркале обещает, что это в последний раз, ты знаешь – оно снова случится, а потом опять. Это стыд из-за проступка, но не только – это еще и стыд от собственной слабости, невозможности остановиться, необходимости делать то, чего не желаешь. Ведь если бы тебе хотя бы хотелось, то можно было бы свалить на врожденную порочность.

Я где-то читал, что все свои клетки, в том числе и клетки мозга, тело обновляет за семь лет. Что через семь лет мы в принципе становимся другими людьми. Но ДНК остается нашей, программа, согласно которой производятся новые клетки, не меняется. И если постричь волосы, ногти или порезать палец, вырастет то же самое - повторение. А новые клетки мозга от старых отличаться не будут - они заберут значительную часть воспоминаний и опыта. Мы не меняемся: принимаем все те же решения и совершаем те же самые ошибки. Как отец, так и сын. Охотник, такой как Курт Ольсен, и дальше будет охотиться, убийца, оказавшись в таких же обстоятельствах, снова решит убить. Вечный круговорот, предсказуемое движение планет, регулярная смена времен года

Не знаю, что было известно Наталии о причинах того, почему отец отправил ее оканчивать старшие классы в Нотоддене. Или как он объяснил травмы, полученные на кухне дома. Судя по всему, она не знала, что я приложил руку и к тому и к другому. А если она подойдет, присядет рядом и спросит, зачем я это сделал, – что мне ответить? Что вмешался из чувства стыда, поскольку не смог сделать то же самое ради собственного брата? Что я чуть не сделал ее отца калекой, потому что для меня он был мешком с песком, на который приклеена рожа моего папаши. Что в действительности все дело в моей семье, а не в ее.

Как-то вечером я завернул в бар в Кристиансанде, и, как только собрался уходить, ко мне подошла женщина:
— Уже домой?
— Пожалуй, – сказал я, рассматривая ее.
Едва ли ее можно было назвать красивой. Хотя, может, она и была такой когда-то. Нет, даже не красивой, а одной из первых в классе стала привлекать внимание парней. Внешне она была ничего – лицо наглое, смелое. Как говорится, многообещающее. Возможно, она слегка торопилась выполнить обещания, давая парням то, чего от нее хотели, до того, как они того заслуживали. Думала, получит что-то взамен. С той поры произошло немало всего, что ей по большей части хотелось бы исправить, – и собственных поступков, и того, что сотворили с ней.
И вот теперь, приведя себя в порядок, она ищет того, кто, как ей в глубине души хорошо известно, снова ее разочарует. Но если отказаться от надежды, что у тебя вообще останется?

Губернатор назначил нашим опекуном дядю Бернарда. Из службы опеки в Нотоддене приехали две тетки – они осмотрели дом дяди Бернарда, и их, видать, все устроило. Бернард показал им спальни, которые подготовил для нас, и пообещал почаще справляться о том, как у Карла идут дела в школе.
Когда тетки свалили, я попросил дядю Бернарда отпустить нас с Карлом на пару дней домой, в Опгард: тут, в деревне, прямо под окнами гудит шоссе и толком не выспишься. Бернард не возражал и даже дал нам с собой здоровенную кастрюлю лабскауса.

— Твой отец переживал из-за чего-то?
— Нет, – ответил я.
— Точно? Все, с кем мы уже беседовали, говорят, он казался расстроенным.
— Вам чего, хочется, чтоб я сказал, будто у него депрессуха была?
Ольсен опять поднял взгляд:
— Ты о чем это, Рой?
— Так вам будет проще. Вы сможете сказать, что это он сам и себя, и маму убил.
— Почему проще?
— Его никто не любил.
— Рой, это неправда.
Я пожал плечами:
— Ладно, у него наверняка была депрессуха. Он все время сидел один – на улицу не выходил и почти ни с кем не разговаривал. Пил пиво. Обычно при депрессиях так и бывает.
— Иногда те, кто страдает от депрессии, очень умело это скрывают. – Ленсман Ольсен старался перехватить мой взгляд, а когда наконец получилось удержать его, спросил: – Твой отец когда-нибудь говорил о том… что ему не нравится жить?

— Давай проверим, Рой… Значит, ты в тот вечер, когда случилось несчастье, стоял возле дома. Времени было… – Ленсман Сигмунд Ольсен, склонив голову, просматривал документы.
Глядя на его густые светлые волосы, я вспомнил швабру, стоявшую в школьном актовом зале. Волосы у него были со всех сторон одинаковой длины – и спереди, и сзади, и с боков. А еще у него были такие толстые усы, наподобие моржовых. Наверняка он и швабру на голове, и усы заимел еще в семидесятых. А что, мог себе позволить – на склоненной голове не было ни намека на лысину.