Цитаты из книги Валькирия

Самый пакостный возраст: женское уже пробудилось, сил, как у годовалой телушки, а ума нет и в помине.

От подобного я всегда будто глохну и не могу потом вспомнить обидевшие слова, да и не для чего, если подумать. Что ковырять коровью лепёшку, перешагнуть её или с дороги убрать.

Видели вы спесивого, осанистого молодца, оступившегося в лужу у добрых людей на глазах? Закричит ведь, отряхивая узорчатый плащ, на ком ни попадя сорвёт обиду и зло. А случись поблизости человек кроткий да безответный — кабы ещё не прибил…

Весь наш род был теперь похож на такого спесивца, извалявшегося в грязи и не чающего найти виноватых.

Мстивой Ломаный держал слово, варяги вели себя действительно как гости. Когда Ярун увидал их вблизи, вооружённых дорогими мечами, уверенных в себе и друг в друге, я прямо услышала, как заплакала в нём душа, поражённая отсветом чужого и необозримого мира… Мира, в котором вселенная нашего рода была лишь крохотным островком… Этот мир пугал и манил одновременно, мы были детьми, первый раз выглянувшими за порог родимой избы…

Какой же он был огромный. Более чем на голову выше меня, и мой ужас его ещё увеличивал. Горбоносое худое лицо казалось вылинявшим от застарелой усталости, несвежая повязка присохла ко лбу, а волосы и борода бы­ли на две трети седыми, и оттого он сперва показался мне если не старым, так пожитым. Он смотрел не мигая, и глаза тоже были какие не всякий день встретишь. Светло-­серые у зрачка и будто углём обведённые по краю… Ой, щур, спаси меня, щур!..

Он говорил по-словенски понятно и без запинки, но почти в каждом слове, как седина в чёрной лисе, проскальзывало чужое.

... застал меня над добрыми мыслями, когда душа размягчается и опускает щит наземь и злые слова, от которых бы отмахнуться, втыкаются, что ножи в бок без кольчуги.

Никто не знает заранее, какую ношу поднимет.

Иные помнят о клятвах, только пока длится удача

добрые Боги привесили мне язык не той стороной, я придумываю достойное слово хорошо если на другой день.

Возле самого леса я всё-таки оглянулась… Молчан нёсся по моему следу, пластаясь над снегом, выдёргивая себя из пухлых сугробов… и столько обречённой, отчаянной мощи было в каждом его скачке! Водилась у нас с Молчаном такая забава: я бежала, он догонял, опрокидывал, мы боролись. Может, он и теперь хотел убедить меня и себя, что всё было игрой

Пока нет могилы, не знают люди земли и земля не знает людей.

Ни зависть, ни любопытство не выдернут этих корней, только беда, а беда и дерево заставит шагать… Наверное, эти-то корни пронизывают насквозь всю нашу жизнь, держат её, как землю, не позволяя расплыться обрывистыми оврагами… Корни рода и племени, глубокие корни отчих могил... Мои корешки подмывало больше и больше, ударит волна и опрокинет в быструю речку, повлечёт незнамо куда…

Про чужую веру наслушаешься всякого страха, сам из дому не пойдёшь.

... день таскала (кузов) – всё ничего, а отдохнула, вдвойне тяжелей стал.

Заставь что-нибудь делать не сделают, с подзатыльниками будут в узел делать и плакать, но запрети - в узел свяжутся, а достигнут.

В детстве мне мстилось – у каждого есть Тот, кого он всегда ждёт. Потом подросла, поняла: не у каждого, лишь у немногих. Спроси семерых, шестеро брови сведут – что ещё за диво неслыханное? Моё вешнее солнце было бы им огоньком на болоте, ведущим в трясину с проторённой, надёжной тропы. А мне их ясная жизнь была вовсе не жизнью – сном тяжким