Цитаты из книги Dark Carnival

Не вешай нос, племянник Тимоти. Каждому своё.

В прихожей засмеялась одна из кузин, смех завернул за угол в дверь гостиной, срикошетил, заложил вираж и из четвёртой комнаты вернулся к Тимоти, отчётливый и циничный.

Жизнь - штука одинокая. Даже у семейных пар. Обнимаешь, бывает, кого-то, а чувствуешь что между вами расстояние в миллион миль

голова отскочила в поджидавшую корзину, и потоком сладострастия из рассеянной шеи хлынула алая кровь, и оба они, он и она, с ее лезвием, лёжа в алом оргазме, дождались вместе первой звёзды....

Стоял сентябрь. Последние дни сентября, когда все вокруг по неизвестной причине преисполняется грустью.

Даже пьяный не смог бы упасть на берег так изящно, как это делали волны.

Станешь старше - поймешь, что способность быть терпеливым, ждать, заранее рассчитывать говорит о зрелости, то есть о том, что ты стал взрослым.

Похоже, мы так и не догадаемся, что это за штука. Похоже, даже будь это возможно, не захотели бы знать. Это вроде фокусов, какие показывают на сцене. Если узнаешь, как это делается, становится неинтересно. Мы тут собираемся по вечерам раза три в месяц, беседуем, вроде как общаемся, и нам всегда есть о чем поговорить. А вот докопается кто-нибудь, что это за дьявольщина в банке, и что? Говорить станет не о чем!

Тут Чарли обычно процеживал сквозь зубы свое мнение. В иные вечера он повторялся, в иные — нет. Но это не важно. Когда вы повторяете то же самое вечер за вечером поздним летом, речь всегда звучит по-разному. Ее меняют сверчки. Лягушки. Ее меняла штуковина в банке.

Толпа глазела на него, а он на толпу. Она не нравилась ему, совсем не нравилась. В ней было что-то нехорошее, пугающее, но что, он не смог бы определить. Она была опасней машины, созданной руками человека, жертвой которой он стал.

Стоял сентябрь. Последние дни сентября, когда все вокруг по неизвестной причине преисполняется грустью.

Что он смертельно ненавидел, так это гирлянды белья, от которых в доме нет проходу, только и кланяйся им на каждом шагу.

Я люблю смеяться, дурачиться и петь, папа! — крикнула в ответ Тилди. — Я не из тех, кто хочет замуж. Мне не найти жениха по себе, у меня своя философия.

Она винит ребенка в том, что чуть не умерла и заболела воспалением легких. Она проецирует свои несчастья, обвиняя находящийся под рукой объект и выдавая его за источник бед. Мы все так поступаем. Мы натыкаемся на стул и проклинаем мебель, а не собственную неуклюжесть. Мы промахиваемся, играя в гольф, и ругаем траву, либо биту, либо мяч. Если наше дело кончается крахом, то виноваты боги, погода, фортуна.

Ветер такой - любит поиграть, подразнить.

Только смерть делает женщину по-настоящему красивой, а самые прекрасные женщины — это утопленницы. Тело становится гибким, а волосы струятся в воде подобно клубам дыма. Руки, ноги и пальцы двигаются в воде замедленно и бесцельно: вода придает всей фигуре грацию и элегантность. (Водосток)

Вода - как фокусник. Распиливает тебя на половинки. Получается, что ты теперь состоишь из двух частей, и нижняя тает, расплывается, как сахар. Прохладная вода, и время от времени - волна, что очень изящно запинается и падает, в кружевных завитушках пены.

Двенадцатилетнему ребёнку непривычно оставаться одному. Рядом всегда кто-то есть. Одиночество достижимо только в мыслях. Вокруг так много реальных людей, диктующих тебе, что и как делать, что единственный способ побыть одному в своём собственном мире, с его миниатюрными ценностями, - это сбежать, хотя бы в воображении, на какой-нибудь пляж.

Прошли годы, но фермер всё ещё по горло занят, он всё ещё режет и крошит пшеницу, зелёную вместо спелой. И Дрю Эриксон идёт с косой всё дальше, и в глазах его горит безумный огонёк. Всё дальше, дальше и дальше.