Цитаты из книги Седьмая жертва

– Юрочка, в тебе сейчас говорит начальник, который не имеет права сомневаться в своих подчиненных и должен поддерживать в них уверенность и силу духа. Ты все делаешь правильно. Но меня-то не нужно обманывать, достаточно того, что я сама себя обманывала почти полтора месяца. И потом, вся эта история с завещанием не имеет прямого отношения к Шутнику и к твоей способности организовать мою защиту. Шутник – это только повод, толчок к тому, чтобы подумать о возможности смерти. Мне совсем не обязательно становиться седьмой жертвой этого ублюдка. Вполне достаточно попасть в автокатастрофу, получить удар током, отравиться плохими консервами или угодить к недобросовестному стоматологу и заразиться СПИДом. Каждый из нас может умереть в любой момент, Юра. Это неприятная мысль, мы гоним ее из сознания, потому что она делает нашу жизнь невыносимой и лишает ее перспективы, но оттого, что мы прогоняем мысль, само устройство жизни не меняется. Она такая, понимаешь? Человек – хрупкое создание, организм может оказаться разрушенным вследствие множества причин, такими нас создала природа, и никто из нас не имеет права быть уверенным, что доживет до глубокой старости. Почему считается, что думать о завещании приличествует не раньше лет семидесяти? А многие и в девяносто о нем не думают. Когда я поняла, что Шутник собирается меня убить, у меня словно глаза открылись. Я вдруг ясно представила себе, что действительно могу скоро умереть. Могу.

– Чем хороша психология? – Тем, что помогает понять людей. – Ничего подобного, Настюха! Ни хрена она не помогает людей понимать. Другого человека понять все равно невозможно, именно потому, что он другой, он мыслит по-другому и чувствует по-другому, а ты пытаешься понять его при помощи своих мерок. Психология хороша тем, что позволяет понять самого себя и избавиться от собственных комплексов. Принять ситуацию такой, какая она есть, и не сходить с ума из-за того, что она не такая, как тебе хотелось бы.

– Что происходит, Стасенька? – негромко спросил он. – Неужели ты так сильно испугалась?

Она молча кивнула, чувствуя, как слезы закипают в уголках глаз. Только бы не расплакаться, этого еще не хватало!

– Вам всем словно глаза кто-то закрыл, – продолжал Гордеев, – вы изо всех сил стремитесь подтянуть любую информацию к версии о том, что преступления Шутника направлены против Образцовой. Ну хорошо, я готов это понять, если бы речь шла только о тебе. Если главная цель Шутника не Татьяна, значит, это ты. Тебе эта мысль неприятна, она тебя пугает, и ты стараешься от нее избавиться. Это не правильно, но хотя бы понятно. Но Коротков-то куда смотрит? А Селуянов? А Доценко? А мальчик этот из округа. Зарубин? У них-то взгляд должен быть более трезвым, сторонним, почему же они ничего не видят?

Настя постаралась улыбнуться, хотя ей было вовсе не до улыбок.

– Наверное, меня жалеют, – сказала она.

– Жалостливые нашлись! А тех, кого Шутник за это время угробил, они не пожалели, а? Ты тоже хороша, сколько времени прошло с тех пор, как мы с тобой в госпитале разговаривали, я тебе русским языком велел не кивать на Татьяну, а искать собственного врага. А ты? Обрадовалась, что подвернулся Шувалов, который может иметь зуб на Татьяну, и все внимание переключила на него. Я понимаю, тебе страшно, я понимаю, тебе не хочется думать, что все это против тебя, но кого, моя девочка, в этой жизни интересует, отчего тебе страшно и чего тебе хочется? Никого. Никого! Даже меня это не интересует. Я – начальник, в том числе и твой, и меня интересует, чтобы работа, которой занимается мой отдел, выполнялась добросовестно и результативно. А эмоции – это там, – он махнул рукой в сторону окна, – это дома, сколько угодно.

Хочешь, я расскажу тебе, что произошло? Или сама знаешь?

– Не знаю. Расскажите.

Она была уверена, что сейчас Колобок поведает ей всю историю преступлений Шутника, как она выстроилась у него в мозгу после их доклада, и история эта будет выглядеть совсем иначе, нежели в ее глазах. Гордеев всегда умел нестандартно посмотреть на ситуацию.

– А вот что. У Короткова медленно умирает теща, и он постоянно мыслями возвращается ко всяким проблемам, связанным с ее смертью. Например, он думает о том, у кого занять денег на похороны и поминки, как купить место и на каком кладбище, хоронить ее или кремировать. Я даже допускаю, что по этому поводу по вечерам ведутся длительные дискуссии с женой, которые заканчиваются очередным скандалом. Селуянов занимается серией убийств наркоманов, он к твоему Шутнику никакого отношения не имел до тех пор, пока случайно не срослось. Мишка Доценко влюбился в родственницу Образцовой и бегает к ней на свидания. Такова диспозиция. А ты, девочка моя, позволила себе роскошь испугаться, дала себе поблажку и решила, что мысль – вещественна. То есть ты решила, что если очень чего-то захотеть, то так оно и будет. Ты очень сильно захотела, чтобы Шутник противостоял Образцовой, а не тебе, что это ей, а не тебе он с самого начала предлагал угадать, где состоится встреча со смертью, это к ней он приближается с каждым новым трупом, а не к тебе. Ты так сильно этого захотела, что перестала быть сыщиком и превратилась в обыкновенного начетчика, подтасовывающего факты в угоду желаемому результату. А мальчики наши послушно пошли у тебя на поводу, во-первых, потому, что ты старшая по званию, во-вторых, потому, что ты всегда была для них генератором идей, и они к этому привыкли, а в-третьих, по уже изложенным выше причинам. У каждого из них своя головная боль, и они воспользовались тем, что ты за них якобы думаешь, а они просто выполняют, думая при этом о своем. Они просто пошли у тебя на поводу, относясь к твоим идеям без критики, а ты и рада. Ну что, я прав?

Ей было стыдно и не хотелось признаваться в том, что начальник прав, но и не признаться было невозможно. Она и сама давно уже понимала, что позволяет слабости и страху управлять собой, но не могла найти в себе душевных сил исправить положение. Быть слабой так удобно…

– Да, – она набрала в легкие побольше воздуха и медленно выдохнула, – да, Виктор Алексеевич, вы правы.

– Значит, так и договоримся.

Он встал и пересел на свое привычное место, туда, где стояло начальственное кресло с высокой спинкой и где под рукой были телефонные аппараты.

– Иди и начинай нормально работать. Сделай наконец то, что я тебе давно уже велел: перебери всех своих клиентов, подумай, подбери наиболее подходящие кандидатуры на роль Шутника. Составь план их отработки. Созвонись с психологами, передай им все материалы, пусть подумают над психологическим портретом преступника. Не понимаю, почему до сих пор это не сделано! Бардак, ей-богу!

– В зоопарке сосредоточена вся мировая мудрость, если хочешь знать. Законы естественного отбора, конкуренции, генетики, воспитания жизнеспособного потомства. Политики, между прочим, тоже.

– Уж и политики, – усомнилась она. – Не передергивай.

– А то! Вот ты небось сто раз слышала от всяких праведников, что даже дикие звери не убивают себе подобных, а не себе подобных убивают только тогда, когда голодны, и только высшее существо под названием «хомо сапиенс» на это способно. Слышала?

– Слышала, – согласилась Настя. – И дальше что?

– А то, что самые якобы благородные из диких зверей, сиречь львы, очень даже убивают себе подобных, причем в своем же прайде. Молодой лев, желая стать вожаком прайда, убивает, во-первых, старого вожака, а во-вторых, всех только что родившихся от него львят. И вовсе не потому, что он против них лично что-то имеет, а исключительно для того, чтобы самки, лишившись детенышей, перестали выделять молоко и стали снова готовы к спариванию. Для утверждения своего лидерства молодому льву необходимо как можно быстрее заделать как можно больше деток. Вот какие нравы царят в дикой природе, а мы продолжаем пускать слюни, восхищаясь ее гармоничностью и естественностью, и проклинать человечество, которое придумало убийство.

– Душераздирающая история, – согласилась она. – И ты ходишь в зоопарк, чтобы посмотреть на львов?

– И на них тоже. А еще на слонов. Мне один психиатр как-то рассказывал, что у людей есть такой склад психики, который называется эпилептоидный. Они по характеру на слонов похожи. Знаешь, медлительные такие люди, аккуратные, дотошные, любить умеют преданно, крепко и на всю жизнь. Но злопамятные – жуть. И жестокие безмерно, если их довести. То есть чтобы их довести – это, конечно, суметь надо, они вообще-то спокойные и уравновешенные, но уж если кому удалось – то уноси ноги все, кто может. Эпилептоидный тип будет переть, как разъяренный слон, давя и сметая всех на своем пути. И должно пройти очень много времени, чтобы он успокоился. И вообще, Пална, к какой клетке ни подойди – обязательно увидишь типаж, который по жизни встречался. Или посмотришь на зверюгу и вдруг понимаешь, какого типа должен быть преступник, которого ты в данный момент ищешь.

Юрка ждал, Настя это точно знала. Хотя он никогда не признался бы в этом даже самому себе, но он ждал. Потому что жил в крошечной двухкомнатной квартирке, в одной комнате – парализованная теща, в другой – он с женой и сыном. Потому что давно любил другую женщину и хотел развестись, но не мог бросить жену одну с больной матерью, считая это трусливым бегством с поля боя. Потому что у сына не было своей комнаты, и он не мог приводить друзей к себе домой, а это очень плохо с точки зрения воспитания, уж об этом-то милиционеру Короткову было известно получше, чем кому иному, ибо именно с невозможности быть с друзьями дома начинаются дворовые компании. Потому что оперу, который целые сутки проводит на ногах и работа которого отнюдь не напоминает щадящий санаторный режим, нужно хотя бы четыре часа покоя, возможности отдохнуть и набраться сил, а он вместо этого вынужден, придя домой днем на пару часов после бессонной ночи, сворачиваться калачиком на краешке дивана, прикрыв ноги уголком пледа, и мучительно бороться с проникающими отовсюду звуками: теща кричит, сын смотрит телевизор, жена гремит кастрюлями на кухне, и все время звонит телефон…

Знаешь, в чем главный милицейский парадокс состоит?

– Знаю, – вздохнула Настя. – В том, что зарплата маленькая, да и ее не всегда дают, а люди еще почему-то работают.

– Ничего ты, подруга, не знаешь, а еще умная считаешься, университет закончила. Главный милицейский парадокс состоит в том, что чем больше преступник совершает преступлений, тем больше мы о нем узнаем и, следовательно, тем легче его вычислить и поймать. Вот хоть квартирных воров взять: пока за ним одна-две кражи, ни черта про него не понятно, и где его ловить – неведомо, когда за ним десять-пятнадцать эпизодов, уже виден стиль и почерк, по ним можно даже его психологический портрет составить, а когда эпизодов становится под тридцать, можно поднапрячься и сообразить, где он в следующий раз появится. Вот там-то его и брать тепленьким. И в чем же парадокс, спросишь ты меня? А в том, что наша задача, с одной стороны, поймать гада, но, с другой – не допустить, чтобы он совершал новые преступления. Но если он не будет совершать новые преступления, мы его так никогда и не поймаем. Усекла?

Знаешь, мне иногда кажется, что вокруг меня не жизнь, а какой-то сюр. Страшный сон, безумный кошмар, полное отсутствие смысла и логики. И в центре всего этого бреда почему-то стою я. Почему так, Стасов?

Почему-почему… По кочану. И по капусте. Не родился еще человек на свете, которому хоть раз в жизни не показалось бы, что мир вокруг утратил черты реальности. И это не от расстройства психики, а исключительно от неудачного стечения жизненных обстоятельств. Например, у мужика катастрофический провал на работе, лучший друг предал, мать тяжело больна и умирает, сын от первого брака стал наркоманом, бывшая жена на этой почве звонит ему каждый день и требует, чтобы он хоть как-то помог, хоть что-нибудь сделал, и на фоне всех этих расчудесных обстоятельств новая жена, ослепительно молодая и красивая, надувает губки и гордо произносит: мы разные люди, ты совершенно не уделяешь мне внимания и не живешь моими интересами, вот я сделала новую прическу, а ты даже не заметил, и на этой конфликтной почве я решила тебя бросить и уйти к другому, который любит меня больше, чем противный ты. Вот это и называется «сюр». Все люди в тот или иной момент жизни через это проходят. Но такой аргумент – слабое утешение.

Все – это все, а ты – это лично ты, это все-таки нечто иное.

Психологи давно заметили, что в стрессовые моменты разум человека старается отключиться от страшного и плохого, чтобы не разрушиться, чтобы сохраниться. Человеку сообщают, что он неизлечимо болен, а он уставится неподвижным взглядом на муху, ползающую по окну, и внимательно так наблюдает за ее телодвижениями, еще и угадать пытается, в какую сторону она дальше поползет. Вот и Стасов теперь стоит в темной спальне, обняв замершую от боли и страха жену, и думает о том, что сегодня он пообещал своей одиннадцатилетней дочери Лиле купить котенка.

– Я тебя для чего оставил? Не для того, чтобы давать тебе задания. Между нами разница теперь всего в одну звезду, ты сама большая девочка, все знаешь и все умеешь. Я оставил тебя для того, чтобы дать тебе совет. Я когда о трупе Старостенко вам рассказывал, уже по лицу твоему увидел все, о чем ты будешь думать в ближайшие пятнадцать минут. Хочешь, скажу?

Настя молча кивнула.

– Ты стала думать о том, что кто-то хочет свести с тобой счеты и затеял какую-то игру, но в ходе игры погибла женщина. Пусть алкоголичка, пусть никому не нужная, пусть по ней никто не заплачет, но ценность человеческой жизни измеряется ведь не этим. То есть за то, чтобы отомстить тебе, лично тебе, Анастасии Каменской, заплачена такая цена. Выходит, ты слишком сильно обидела этого Шутника. И дальше выходит, что в смерти этой несчастной виновата именно ты. Если бы ты его не обидела, он не стал бы мстить, если бы он не затеялся мстить, Старостенко была бы жива – Может быть, дело тут не в тебе, а в Татьяне Образцовой, но ты на всякий случай уже чувствуешь себя виноватой. Я прав?

Настя посмотрела ему в глаза и поежилась.

– Да, вы правы.

– А ты не удивляйся, – Колобок мягко усмехнулся, – я пока еще мысли твои читать не научился, зато жизнь прожил долгую и опыта набрался. Ситуаций, в которых я чувствовал себя виноватым, было огромное множество. И, немножко зная твой трепетный характер, я вполне смог предположить, как и о чем ты будешь думать. Так вот, хочу на этот случай дать тебе совет. Даже если выяснится, что Старостенко погибла из-за тебя, не делай из этого всемирную трагедию – Просто посмотри на ситуацию со стороны, поднимись над ней, и ты увидишь, что дело не в тебе.

– А в ком?

– В нем. В том, кто это сделал. Если человек так скроен и сшит, что ставит свою обиду в центр мироздания и готов мстить именно таким чудовищным способом, то он этим способом и с таким же остервенением мстит всем, кто его обидел. Не обязательно тебе и не только тебе. Если бы его не обидела ты, это сделал бы кто-нибудь другой, потому что его душа чрезмерно ранима, самолюбие непомерно высоко, а эгоизм вообще переходит всякие разумные границы. Такие люди чувствуют себя обиженными по двадцать пять раз в сутки, и список их личных врагов ежедневно пополняется. Но он не может свести счеты со всеми, потому что врагов слишком много. И он выбирает кого-то одного. С кем легче справиться. До кого проще добраться. Или просто кто под руку подвернулся.

– Страх – это нормально, тут ты права, – тихо сказала она Насте. – Но ты с ним справилась практически мгновенно. А я – нет. Вот в этом все дело. Если страх мобилизует человека, то все в порядке. Если от страха нарушается мышление, если от него наступает паралич мозгов – такому человеку нечего делать на следственной работе.

Настя погасила сигарету, подошла к подруге, присела перед ней на корточки и погладила пальцами мягкие пухлые ручки Татьяны с безупречным маникюром.

– Таня, а ты не преувеличиваешь? Прошло всего полчаса, а ты уже рассуждаешь вполне здраво. Ты же справилась с этим. Разве нет?

Татьяна крепко сжала Настины пальцы в знак благодарности за участие.

– Полчаса – это много, Настюша, это катастрофически много. Следователь не имеет права на полчаса страха. Полминуты – этот тот максимум, который я могла бы себе позволить. И то много. Секунд пять-десять, не больше. Да что я тебе объясняю, ты сама прекрасно понимаешь.

– В жизни вообще гораздо больше плохого, тяжелого и неприятного, чем хорошего и приятного. Она так устроена, понимаете? Это не не правильная жизнь, она просто так устроена. Таково мироздание. С этим трудно примириться, но сделать это необходимо. Поэтому не следует отчаиваться, сталкиваясь со страданиями, и думать, что тебе не повезло, и что на тебя все сыплется, и что тебя бог наказывает неизвестно за что. Неприятности – это нормально. И страдания – это нормально. А вот все хорошее нужно уметь видеть, ценить и радоваться этому, сколько есть сил, радоваться каждую секунду, понимая, что по законам мироздания завтра может начаться черная полоса, и желая успеть насладиться счастьем сегодня и запомнить это чувство надолго. Хорошего – меньше, плохого – больше. Так устроен мир, и вы, Илья Андреевич, не в состоянии изменить это устройство.

Вы говорите, есть люди, которые были счастливы только три минуты за всю жизнь? Я вам с такой же легкостью докажу, что таких людей нет. Справедливы ли они? Нет. Жизнь дала им все, что могла, они просто не умеют это ценить. Они не умеют наслаждаться вкусом воздуха после грозы, они не умеют слышать прекрасную музыку, они не умеют радоваться чужому счастью. Поэтому им кажется, что хорошего в жизни не было, зато все плохое они чувствуют очень остро. Что тут можно сказать? Их душевная глухота не освобождает и не может освобождать их от страданий, от необходимости заплатить за то, что им было предоставлено. Они этим не воспользовались? Это их проблемы.

Если человек так скроен и сшит, что ставит свою обиду в центр мироздания и готов мстить именно таким чудовищным способом, то он этим способом и с таким же остервенением мстит всем, кто его обидел. Не обязательно тебе и не только тебе. Если бы его не обидела ты, это сделал бы кто-нибудь другой, потому что его душа чрезмерно ранима, самолюбие непомерно высоко, а эгоизм вообще переходит всякие разумные границы. Такие люди чувствуют себя обиженными по двадцать пять раз в сутки, и список их личных врагов ежедневно пополняется.