Цитаты из книги Романы

Да я нисколько с вами не спорю, – начал Лежнев, – я не сомневаюсь в уме и красноречии г. Рудина; я говорю только, что он мне не нравится.

...я, вы знаете, человек очень небогатый; дела мои расстроены...

Кстати, читатель, заметили ли вы, что человек, необыкновенно рассеянный в кружке подчиненных, никогда не бывает рассеян с лицами высшими? Отчего бы это? Впрочем, подобные вопросы ни к чему не ведут.

И кому бы не было приятно вести под руку хорошенькую женщину, молодую и стройную?

Вообще дамы средних лет охотно покровительствовали Константину Диомидычу: он умел искать, умел находить в них.

"...помнишь, какого я всегда был мнения о Катерине Сергеевне. Иная барышня только оттого и слывет умною, что умно вздыхает; а твоя за себя постоит, да и так постоит, что и тебя в руки заберет, – ну, да это так и следует."

• Сила-то, сила, - промолвил он, - вся еще тут, а надо умирать!.. Старик, тот, по крайней мере, успел отвыкнуть от жизни, а я… Да поди попробуй отрицать смерть. Она тебя отрицает, и баста!

- И без говядинки обойдемся, на нет и суда нет. Бедность, говорят, не порок.

• Вы такие добрые, - начала она и в то же время подумала: «Да, он точно добрый…» - Вы извините меня, я не должна сметь говорить об этом с вами…но как  могли вы…отчего вы расстались с вашей женой?
     Лаврецкий дрогнул, поглядел на Лизу и подсел к ней.- Дитя мое, - заговорил он, - не прикасайтесь, пожалуйста, к этой ране; руки у вас нежные, а все-таки мне больно будет.
  

Однажды я с покойницей матушкой поссорился: она кричала, не хотела меня слушать... я, наконец, сказал ей, что вы, мол, меня понять не можете: мы мол, принадлежим к двумя различным поколениям. Она ужасно обиделась, а я подумал: что делать? Пилюля горькая - а проглотить ее надо. Вот теперь настала наша очередь, и наши наследники могут сказать нам: вы, мол, не наше поколение, глотайте пилюлю.

Но — чудное дело! — превратившись в англомана, Иван Петрович стал в то же время патриотом, по крайней мере он называл себя патриотом, хотя Россию знал плохо, не придерживался ни одной русской привычки и по-русски изъяснялся странно...

Любовь в смысле идеальном, или, как он выражался, романтическом, называл белибердой, непростительною дурью, считал рыцарские чувства чем-то вроде уродства или болезни и не однажды выражал свое удивление, почему не посадили в желтый дом Тоггенбурга со всеми миннезингерами и трубадурами.