Цитаты из книги Nineteen Eighty Four

И все же ее отличали своеобразные благородство и чистота - просто потому, что она всегда следовала своим внутренним правилам. Ее чувства были ее чувствами, на них нельзя было повлиять извне. Ей и в голову бы не пришло, что если действие бесполезно, то оно и бессмысленно. Если любишь кого-то - то просто любишь, а если у тебя больше нечем поделиться, все равно даришь любовь.

…душа, чьи движения загадочны даже для тебя самого, остается непреступной.

Задача войны - подготовить лучшую позицию для новой войны.

Но в стране, где ни огнестрельного оружия,  ни надёжного яда не достанешь, нужна отчаянная отвага, чтобы покончить с собой.

Партию нельзя свергнуть изнутри.

Ведь если Партия способна наложить свои лапы на прошлое и заявить, что того или иного события не было вовсе, такое наверняка ужаснее любых пыток и смерти?

Если любишь кого-то – то просто любишь, а если у тебя больше нечем поделиться, все равно даришь любовь. Когда исчезла шоколадка, мать прижала ребенка к себе.

«Да какая разница, – с досадой говорила она. – Одна сраная война за другой, а в новостях один черт все врут».

Иногда предчувствие смерти казалось таким же материальным, как кровать под ними, и они льнули друг к другу с какой-то отчаянной чувственностью, как обреченная на адские муки душа цепляется за последний сладкий миг, когда часы уже вот-вот пробьют. Иногда, впрочем, возникала иллюзия не только безопасности, но и постоянства. Обоим казалось, что с ними ничего не может случиться, пока они в этой комнате.

Невозможно оторваться – даже не от кусочка коралла, а от самой толщи стекла. В ней такая глубина, и в то же время она прозрачна, словно воздух. Поверхность стекла – как небосвод над целым маленьким миром с собственной атмосферой. Уинстону казалось, что он может проникнуть туда, что он уже внутри – и он, и кровать красного дерева, и раскладной стол, и часы, и офорт, и само пресс-папье. А оно еще и комната, а коралл – это он и Джулия, навечно запаянные в толщу стекла.

Благодаря семье каждый человек день и ночь окружен стукачами, знающими его как облупленного.

– Послушай. Чем больше у тебя было мужчин, тем больше я тебя люблю. Понимаешь?

– Да, еще как.

– Я ненавижу чистоту, ненавижу добродетель. Хочу, чтобы благонравие отовсюду повывелось. Хочу, чтобы все полностью морально разложились.

– Ну тогда, милый, я тебе подхожу. Я – само разложение.

– Тебе это нравится? Я не про себя говорю, а про само занятие.

– Я от него без ума.

Самое страшное в Минуте ненависти – не то, что приходится играть роль, а то, что в нее невозможно не включиться.После тридцати секунд притворство уже ни к чему. Мерзостный экстаз, замешенный на страхе, жажде мести, желании убивать, пытать, крушить лица кувалдой, словно держит всех участников под электрическим напряжением, превращая их помимо воли в кривляющихся, орущих безумцев.

Уинстон вообще недолюбливал почти всех женщин, особенно молодых и симпатичных. Именно женщины, а молодые в первую очередь, и есть самые зашоренные партийцы, принимающие на веру все лозунги, добровольные шпионки, которые всюду вынюхивают неправоверность. А эта казалась опаснее большинства прочих.

Как разговаривать с будущим? Так же просто не бывает. Или будущее окажется похожим на настоящее и не станет его слушать, или оно будет иным, и тогда никто не поймет, что у него за трудности.

На секунду его охватила нерешительность, и дрожь пробежала по всему его телу. Коснешься пером бумаги – и обратного хода уже нет.

Сама по себе боль еще не всегда достаточна. Случается, человек может перенести боль и умереть, не сдавшись. Но у каждого всегда есть что-нибудь такое, чего он не может перенести, чего не может даже видеть. Смелость или трусость тут ни при чем. Когда падаешь с высоты, разве трусость — цепляться за веревку? Разве трусость — хватать ртом воздух, когда выныриваешь с большой глубины? Инстинкт, его невозможно уничтожить.