Цитаты из книги Мы

Во мне был какой-то граммофон: он отвечал на все вопросы быстро и точно, а я, не переставая, – внутри, о своем.

сердце – не что иное, как идеальный насос; компрессия, сжатие – засасывание насосом жидкости – есть технический абсурд; отсюда ясно: насколько в сущности абсурдны, противоестественны, болезненны все «любви», «жалости» и все прочее, вызывающее такую компрессию

Руки, и чаши грудей, и все ее тело, такое мне знакомое, круглилось и натягивало юнифу: вот сейчас прорвет тонкую материю – и наружу, на солнце, на свет. Мне представляется: там, в зеленых дебрях, весною так же упрямо пробиваются сквозь землю ростки – чтобы скорее выбросить ветки, листья, скорее цвести.

Они обросли шерстью, но зато под шерстью сберегли горячую, красную кровь. С вами хуже: вы обросли цифрами, по вас цифры ползают, как вши. Надо с вас содрать все и выгнать голыми в леса. Пусть научатся дрожать от страха, от радости, от бешеного гнева, от холода, пусть молятся огню.

(до чего были дики вкусы у древних, если их поэтов могли вдохновлять эти нелепые, безалаберные, глупотолкущиеся кучи пара).

Что со мной? Я потерял руль. Мотор гудит вовсю, аэро дрожит и мчится, но руля нет – и я не знаю, куда мчусь: вниз – и сейчас обземь или вверх – и в солнце, в огонь…

боги стали, как мы: эрго – мы стали, как боги.

Сталь – ржавеет; древний Бог – создал древнего, т. е. способного ошибаться человека – и, следовательно, сам ошибся.

Завтра придет ко мне милая О, все будет просто, правильно и ограничено, как круг.

" - Плохо ваше дело! По-видимому, у вас образовалась душа.".. " - В чем дело? Как: душа? Душа вы говорите? Чёрт знает что! Этак мы скоро и до холеры дойдем. Я вам говорил: надо у всех фантазию... Экстирпировать. Тут только хирургия, только одна хирургия.."

"Нож – самое прочное, самое бессмертное, самое гениальное из всего, созданного человеком. Нож – был гильотиной, нож универсальный способ разрешить все узлы, и по острию ножа идет путь парадоксов – единственно достойный бесстрашного ума путь…"

"Во мне теперь очень тихо и пусто – как в доме, когда все ушли и лежишь один, больной, и так ясно слышишь отчетливое металлическое постукивание мыслей."

Ее колени сквозь платье - медленный, нежный, тёплый, обволакивающий все яд...

- Я бы так хотела сегодня прийти к вам, опустить шторы. Именно сегодня, сейчас...

Я боюсь, что у русской литературы одно только будущее: её прошлое

Евгений Замятин

Блаженство и зависть - это числитель и знаменатель дроби, именуемой счастьем. <...> Естественно, что, подчинив себе Голод (алгебраический =сумме внешних благ), Единое Государство повело наступление против другого владыки мира - против Любви. <...> Ясно: поводов для зависти нет уже никаких, знаменатель дроби счастья приведён к нулю - дробь превращается а великолепную бесконечность.

Государство (гуманность) запрещало убить насмерть одного и не запрещало убивать миллионы наполовину. Убить одного, то есть уменьшить сумму человеческих жизней на 50 лет, - это преступно, а уменьшить сумму человеческих жизней на 50 миллионов лет - это не преступно. Ну, разве не смешно?

Да, эпилепсия - душевная болезнь - боль... Медленная, сладкая боль - укус - и чтобы еще глубже, ещё больнее. И вот, медленно - солнце. Не наше, не это голубовато-хрустальное и равномерное сквозь стеклянные кирпичи - нет: дикое, несущеееся, попаляющее солнце - долой все с себя - все в мелкие клочья.

После того, как у человека отвалился хвост, он, вероятно, тоже не сразу научился сгонять мух без помощи хвоста. Он первое время, несомненно, тосковал без хвоста. Но теперь - можете вы себе вообразить, что у вас - хвост? Или: можете вы себя вообразить на улице - голым, без "пиджака".

Всё это было как последняя крупинка соли, брошенная в насыщенный раствор: быстро, колючась иглами, поползли кристаллы, отвердели, застыли. И мне было ясно: всё решено - и завтра утром я сделаю это. Было это то же самое, что убить себя, - но, может быть, только тогда я воскресну. Потому что ведь только убитое и может воскреснуть.